это? Не жаловаться надо, а винтовки и пулеметы себе в бою добывать и не бегать, как бараны, от каждого выстрела. Виним мы теперь своих командиров, всех собак на них вешаем, а ведь затевали они атаку с нашего согласия. Все мы за нее голосовали. Давайте лучше не командиров менять, а насчет порядка подумаем.
– А ведь верно говорит! – сказал стоявший рядом с Романом боец.
Точно такие же возгласы раздались со всех концов, и хотя вслед за этим снова вспыхнули крики и споры, но уже было очевидно, что в настроении бойцов произошел перелом. Василий Андреевич решил воспользоваться этим и начал энергично проталкиваться к телеге. Роман с замиранием сердца следил за ним.
– Это кто такой? – спросил у него сосед слева.
– Помощник Лазо. Правая его рука!
– Да ну? – удивился боец и моментально передал эту новость дальше.
Пока Василий Андреевич пробивался к телеге, весть о его приезде уже полетела по отряду.
Сильным и ловким движением поднялся Василий Андреевич на телегу, выпрямился и поднял руку.
– Я помощник командующего фронтом. Я знаю все, что произошло. Многих товарищей недосчитываетесь вы сегодня в своих рядах. За дело народа, за власть Советов сложили они свои головы. Почтим же их память, товарищи! – и он сорвал с головы фуражку.
Растроганные его словами, обнажили головы бойцы и застыли в молчании.
– Товарищи красногвардейцы! – оборвав тишину, поднял Василий Андреевич правую руку и заговорил, не напрягая голоса: – Долгое время мы шли вперед, не встречая серьезного сопротивления. Разбитые под Оловянной и Ключевской семеновцы панически отходили к границе, и многим тогда казалось, что мы легко и быстро покончим с ними. Но вы на собственном горьком опыте убедились, что выбить семеновцев с последнего клочка советской земли не так-то легко. Тавын-Тологой оказался слишком крепким орешком. Его с налета не раскусишь. По данным нашей разведки, на этой сопке установлено шесть батарей полевых и горных орудий и больше пятидесяти пулеметов. Защищают ее офицерские роты особого маньчжурского отряда и рота переодетых в русскую форму японских солдат. Сидят они в траншеях, прикрытых проволочными заграждениями, фугасами и волчьими ямами.
В толпе раздались удивленные возгласы. Возле телеги рыженький мужичок в широченных приискательских штанах развел руками и простодушно сказал:
– Гляди ты, чисто острог… А ведь мы, грешным делом, думали…
Что именно думал мужичок, похожий в своих штанах на бабу в юбке, Василий Андреевич так и не узнал.
– Помолчи ты, кикимора! – зыкнул на мужичка рослый, угрюмого вида сосед в надвинутой на самые брови войлочной шляпе величиной с тележное колесо. Словно поперхнувшись, тот умолк и укоризненно закачал головой.
Василий Андреевич пристально поглядел на него, собираясь с мыслями.
– Многие после сегодняшней неудачи усомнились в возможности нашей победы. Но разбить Семенова мы можем! Силы для этого есть. Не хватает нам только умения и крепкой воинской дисциплины. Немало еще у нас людей, которые боятся дисциплины, как черт ладана. Стоит только заговорить о ней, как начинают кричать, что это «старый прижим». В результате бывает, что нужно идти в бой, а у нас начинают митинговать: стоит ли? Грешат этим очень многие отряды, в том числе и ваш. Вы, как я знаю, только удираете без голосования. Не мешало бы вам поучиться дисциплине у наших рабочих отрядов. Нечего вам позорить себя.
– Верно, товарищ Улыбин! – густейшим басом отозвался красногвардеец в войлочной шляпе, и множество голосов поддержало его.
Всюду послышались оживленные восклицания, смех. Правда, высказанная прямо в глаза, не обидела, а развеселила людей. Порядки, царившие в отряде, показались им вдруг действительно нелепыми. А Василий Андреевич все так же резко и уверенно говорил о том, что давно заботило самых сознательных и дальновидных из красногвардейцев.
– Вот вы затеяли митинг, – сказал он в заключение, – а обезопасить себя от возможного налета не подумали. У вас не выставлено ни одного наблюдательного поста. Так когда-нибудь вас окружат и раскатают в пух и прах. С этой беспечностью пора покончить. В напрасной гибели многих своих товарищей вы вините сейчас своих командиров. Но виноваты не одни командиры, виноваты вы все. Как помощник командующего фронтом я приказываю: митинг немедленно прекратить, командирам продолжать выполнение своих обязанностей, бойцам – готовиться к выступлению на передовые позиции. Я требую этого потому, что сегодня каждый человек на фронте нужнее, чем сотни бойцов в тылу.
Роман думал, что раздадутся крики протеста и дяде придется снова убеждать и доказывать. Но красногвардейцы молчали и не шевелились, словно еще чего-то ждали. Тогда Василий Андреевич подозвал к себе Вихрова-Петелина и сказал ему несколько слов. Вихров-Петелин оживился, торопливо подкрутил усы и повернулся к толпе.
– По местам, товарищи бойцы! – уверенно скомандовал он фельдфебельским певучим голосом и потише добавил: – Поговорили, хватит.
– Давно бы так, командир, – отозвался чей-то добродушный голос.
Люди заговорили, засмеялись и начали расходиться.
Василий Андреевич тут же устроил небольшое совещание с командирами. Вихрову-Петелину дал крепкую головомойку за несогласование своих действий со штабом фронта и предупредил, что в случае повторения таких фактов он пойдет под суд. Вихров-Петелин, довольный тем, что Василий Андреевич не стал распекать его при бойцах, не обиделся на выговор и дал честное слово навести в бригаде порядок.
Через два часа бригада выступила на позиции.
5
Когда все побежали с Тавын-Тологоя назад, побежал и Семен Забережный. В ту же минуту его резко толкнуло в левую ногу, и он стал казаться себе необыкновенно высоким. С каждым мгновением земля, по которой он бежал, становилась все неустойчивей и дальше от его глаз. Он видел ее словно с колокольни, и вид ее вызывал головокружение и тошноту. Потом он споткнулся и, взмахнув руками, упал в бездонный провал, полный черных и красных кружащихся пятен.
Очнулся Семен от разлитой вокруг тишины. Над степью плыли розовые клочья редеющего тумана. В сыром воздухе сильно пахло пороховой и железной гарью. Это был запах, давно знакомый старому батарейцу. Он сразу понял, что до неприятельских позиций рукой подать. От страха очутиться в плену его передернуло и зазнобило. Он торопливо огляделся кругом, ища свою винтовку. Она валялась тут же, в траве, холодно поблескивая сталью затвора.
Семен перевязал свою рану бинтом из желтой бязи, заткнул за пояс сырой от крови, снятый с ноги сапог, подобрал винтовку и, опираясь на нее, как на посох, заковылял в ту сторону, где дымно краснели облитые зарей облака. Думал он только об одном: убраться подальше от Тавын-Тологоя, пока не растаял туман. Каждый неловкий шаг причинял острую боль. Он морщился, стискивал зубы, но все шел
