с дороги отскочить успел. Такого крушения и нарочно не выдумаешь. Слетел с рельсов паровоз марки «Игого», лежит вверх копытами, а у машиниста на лбу шишка вскочила, под глазом фонарь светит. Расскажи про такой случай, так не поверят… Пока твой декапод колеса об оглобли не поломал, давай выручать его.
Они бросились к коню, распрягли его и поставили на ноги. Конь сразу же начал отряхиваться от снега, фыркать, а затем расставил ноги и пустил воду.
– Здорово перепугался, бедняга, – пожалел его парень. – Как бы он теперь у тебя водой не изошел.
– Брось трепаться! Подержи лучше его, пока я оглобли привязывать буду.
Парень принял у Ганьки коня и тут же спросил:
– А он у тебя не кусается?
– Если будешь дураком прикидываться, обязательно укусит, – оборвал его Ганька.
Парень смущенно умолк, но ненадолго. Скоро Ганька, занятый привязыванием оглобли, услыхал его голос:
– Ты не в работниках, случаем, живешь?
– В работниках.
– А кто у тебя хозяин?
– Председатель нашего ревкома.
– Председатель?! – изумился парень. – Постой, постой!.. Как же это так? У вас же председателем Семен Забережный, знаменитый партизан. Неужели ты на него горб гнешь? Заливаешь, скорее всего…
– Ничего не заливаю. Так на него работаю, что руки от чернил отмывать не успеваю. Я при нем писарем состою.
– Тьфу, ты черт!.. Я думал, ты серьезный парень, а ты первостатейный трепач.
– Это я глядя на тебя. Ты ведь тоже пробовал меня разыграть.
– Ладно! Пошутили и хватит… Скажи лучше, как тебя зовут, товарищ секретарь?
– Гавриил Улыбин. А тебя?
– Вениамин Рогожин. Фамилия для такого красивого парня, как я, явно непригодная. Собираюсь переменить на Кумачова или Бархатова.
Ганька невольно расхохотался и спросил:
– Откуда и куда тебя черти несут?
– Топаю из Завода к вам в поселок, а туда из Читы приехал.
– У нас-то что собираешься делать?
– Комсомольскую ячейку хочу организовать. Такое у меня задание от губкома комсомола. А ты что-нибудь слыхал о комсомоле?
– Слыхать слыхал, а толком ничего не знаю.
– Это Российский коммунистический союз молодежи, если сокращенно – РКСМ.
– А что в этом РКСМ делают?
– Если коротко сказать, учимся новую жизнь строить, готовим из себя смену борцам за советскую власть, за социализм.
Ганька с уважением посмотрел на своего нового знакомого. «Видно, не дурак, раз приехал из Читы с таким серьезным поручением. А сам, скорее всего, из рабочих», – решил он, выводя на дорогу запряженного в сани коня.
Пока ехали до поселка, Ганька рассказывал Веньке про всю свою жизнь. А так как жизнь эта была короткой, то пришлось поведать и о Романе, и о покойном отце.
– Погоди-ка, погоди-ка! – перебил его вдруг Рогожин. – В Чите есть Василий Андреевич Улыбин. Работает он в Дальбюро ЦК РКП(б). Он тебе не родня случайно?
– Это мой родной дядя, – с гордостью признался Ганька. – Я вместе с ним ходил в партизанах.
Рогожин, внимательно разглядывая Ганькино лицо, сказал:
– Ты и вправду похож на него. Ничего тут не скажешь.
– Это все говорят, – самодовольно заулыбался Ганька. – А ты откуда дядю знаешь?
– Бывал он у нас в железнодорожных мастерских на митингах и собраниях. А перед поездкой я с ним даже личную беседу имел, – похвастался Рогожин, но тут же поправился: – Вернее, он беседовал с нами со всеми, когда мы из Читы на места выезжали.
– А почему он разговаривал с вами? Что у него за касательство к комсомольцам?
– Вот тебе раз! Да ведь он же заведующий агитпропом в Дальбюро ЦК РКП(б). Пришлось ему и нам инструктаж давать. Часа два с нами проговорил. Толковый у тебя дядька! – закончил Рогожин с такой ноткой зависти в голосе, что Ганька рассмеялся и почувствовал в своем сердце глубокую симпатию к этому рабочему пареньку.
Коню предстояло одолеть крутой бугор. Видя, что он с трудом тянет воз, Рогожин крикнул Ганьке:
– Брось ты к черту вожжи! Давай лучше воз подталкивать.
Ганька закинул вожжи за спину коня и бросился на помощь к Рогожину, налегавшему на сани сзади.
Когда выбрались на бугор и отдышались, Рогожин сказал:
– Как я погляжу, Ганька, ты по всем статьям в комсомол подходишь. Первое – бывший красный партизан, второе – в ревкоме работаешь, а в-третьих, вся твоя семья революционная. Раньше я, грешным делом, и не думал, что среди казаков есть такие семьи. Ко всему этому у тебя и грамота хорошая. Это тоже много значит. Из тебя со временем может настоящий комсомольский вожак получиться. Как думаешь, сумеешь за новый быт бороться?
– Бороться? А с кем бороться?
– С кулаками, с попами, с пьянством, темнотой и невежеcтвом.
– Легко сказать – бороться! – задумался Ганька. – Это уметь надо.
– Научим, – уверенно сказал Рогожин и хлопнул Ганьку по плечу. – Доедем до твоей хаты, похлебаем чайку с устатку и начнем вместе действовать. Месяц у вас проживу, да сколочу крепкую ячейку, если ты помогать будешь. Деревня ваша вон какая большая. Сколько в ней дворов?
– Больше трехсот.
– Значит, молодых парней и девок достаточно. Есть кого в комсомол вовлекать.
– Беда, что грамотных у нас мало. В нашем краю я самый грамотный. Я все-таки пять лет учился, а другие всего по два да по три года в школу ходили. Это я о парнях говорю, девки почти сплошь неграмотные.
– Возьмемся пока за грамотных ребят. Сговорим таких человека три-четыре, а потом станем к другим подход искать.
Когда приехали в улыбинскую ограду и стали сбрасывать с саней кряжи, Рогожин спросил:
– Как твою мать зовут-величают?
– Авдотья Михайловна. Тебе что, обязательно надо это знать?
– Конечно обязательно. Я в командировке уже второй месяц болтаюсь, у чужих людей живу. Раз такое житье, прежде всего надо вежливость проявлять.
У Авдотьи Михайловны в доме сидели гости. Это был Семен Забережный, поджидавший Ганьку, и Лука Меньшов из Чалбутинской со старшей дочерью Клавдией, которая два года назад вышла замуж, а через полгода овдовела.
Увидев Семена через окно, Ганька тут же сообщил Рогожину, что у них сидит председатель ревкома.
– Это мне кстати, – ответил тот.
Войдя в кухню вперед Ганьки, Рогожин снял с головы шапку и отвесил всем присутствующим общий поклон, потом пошел знакомиться.
Подойдя к седобородому Луке, он необычайно эффектным способом вскинул вверх сжатую в кулак руку, быстро разжал ее и, протянув для пожатия Луке, представился:
– Рогожин, дедушка!
Авдотье Михайловне он отрекомендовался уже по-другому:
– Вениамин, Авдотья Михайловна!
При виде красивой Клавдии он приосанился, расцвел в улыбке и, пристукнув своими солдатскими сапогами, с поклоном сообщил:
– Веня, девушка!
Семену, как человеку серьезному и облеченному властью, он отрекомендовался более подробно:
– Вениамин Рогожин, товарищ! Инструктор губкома комсомола.
– Это что же, из Читы, выходит?
– Так точно, товарищ! Разрешите раздеться, Авдотья Михайловна?
– Милости просим, милости просим! Раздевайтесь, молодой человек, да к
