что исполнилось двадцать лет. В этот июньский день двадцать лет назад она еще носила его под сердцем в Эдинбургском замке. Там были Дарнли, Босуэлл, Мейтленд… Какой печальный перечень имен. Все мертвы, потому что… Почему?
«Осталась только одна я, – думала она. – Только я остаюсь на сцене. Я и Елизавета. И еще Яков, который теперь взрослый. Он вырос и превратился в чужого мне человека. Слова, сказанные мной убийцам музыканта Риччо – что сын отомстит за меня, – не сбылись, как и все остальное».
Два дня назад, шестого июля, Яков и Елизавета подписали Бервикский договор. Отныне они вечные союзники, обязанные помогать и защищать друг друга. Яков получил за это от англичан вознаграждение – отныне они платили ему денежное содержание. Никакого упоминания о Марии в договоре не было. Для двух сюзеренов она как бы не существовала, а раз так, то и незачем принимать ее во внимание в ходе каких-либо переговоров или при рассмотрении каких-то обещаний.
«Я для них умерла, – думала она. – Сошла со сцены точно так же, как Дарнли и Мейтленд. А ведь когда-то существовала соответствующая договоренность с французами, когда обе стороны гарантировали друг другу и то и это. И что в итоге? Ничего. Елизавета может вести дела напрямую с Яковом. И Яков может иметь дело непосредственно с Елизаветой, ничего не опасаясь».
Она взяла миниатюрный портрет ребенка и пристально смотрела на него, почти желая оживить его. Но ласковые голубые глаза инфанта глядели на нее не мигая.
«Мой сын, мой ребенок, – думала она. – Даже мое собственное дитя предает мое дело и переходит на сторону моих врагов. Он хочет стать полноправным королем. Но если я королева Шотландии, то ясно, что он не может быть королем. Как истинный Стюарт, он верит в свое собственное, данное Богом право на трон. И на пути к трону я ему – помеха».
Кроме того, ее не оставляло щемящее чувство, что ее покинул последний член семьи, тот самый, который должен бы был оставаться с нею, когда другие все уже сбежали, покинув ее, или умерли. Любому сыну положено быть верным матери, служить ей опорой в старости, утешением в горестях. Ведь он был самым дорогим в жизни существом.
«Теперь мой перечень потерь завершен, – думала она. – Я лишилась отца, матери, трех мужей, королевства, здоровья… и вот теперь – своего единственного сына». Она взглянула на маленький алтарь с висящим над ним старинным распятием. Паулет позволил оставить его после получения особого разрешения Елизаветы.
«Надо бы стать на колени и помолиться, – подумала она. – Я должна рассказать Господу обо всех постигших меня бедах. Пусть Он, как обещал, успокоит мою душу. Но я не хочу! Бог не может понять моих чувств. Возможно, Он и создал Вселенную, но Он никогда не был матерью».
Во второй половине дня она вышла в сад, чтобы, подобно старой больной кошке, погреться на июльском солнце, и вдруг увидела Паулета и рядом с ним человека странной внешности. У него были сальные волосы соломенного цвета и какая-то особенная походка. Мария уселась на мраморную скамью и вынула шитье. Мужчины подходили к ней все ближе; незнакомец буквально не спускал с нее глаз, стараясь получше разглядеть. Даже издали ей были видны ужасные оспины на его лице, и она мысленно посочувствовала ему. Ведь скрыть этот недостаток было невозможно.
Незнакомец и Паулет, казалось, были увлечены беседой, но при этом все время бросали взгляды в ее сторону. Мария надеялась, что они не подойдут к ней: ей не выдержать сегодня обмена резкими репликами с Паулетом. Она сидела склонившись над шитьем в надежде, что они наконец уйдут. Так оно и произошло.
Когда она снова подняла глаза, то никого не увидела.
Кусты уже начали отбрасывать тени, похожие на животных, которых надо уговаривать или задабривать, чтобы они сдвинулись с места и ушли с дороги. Подул свежий, теплый ветер. Жара благотворно повлияла на ее больные конечности. Ее врач Бургуэн, рекомендовавший ей солнечные ванны, был доволен результатами. Ее колени теперь легко сгибались. Только в пальцах все еще чувствовалась боль.
– Скоро вы снова сможете ездить верхом, – сказал он.
– Если только мне разрешат, – ответила она. – Но вообще-то мне теперь все равно.
– Все это может в любой момент измениться. – Он поднял бровь.
Она была тронута его оптимизмом, пусть даже его надежды и несбыточны.
– Ах, друг мой! – Она улыбнулась. – Спаси вас Бог за то, что вы не теряете надежды.
В сумерках она приоткрыла маленькое оконце в алькове, чтобы впустить немного летнего воздуха, облокотилась на подоконник и глубоко вздохнула. С полей и из лесной чащи послышались первые ночные звуки. В пруду квакали лягушки, причем на фоне стройного хора высоких голосов явно выделялся бас старейшины лягушачьего клана. Марии рассказывали, что в пруду растут большие белые лилии, но ей ни разу не разрешили отправиться туда – да она и не смогла бы туда добраться.
«Возможно, если бы мне все-таки разрешили, я бы и дошла. Что же было первопричиной – заточение или телесная немощь? Я думаю, что смогла бы прогуляться туда сегодня вечером, даже прямо сейчас. Если бы кто-то, помимо призраков, сопроводил меня».
– Призрак Босуэлла… в полях… Если бы ты был там, любовь моя, – шептала она, – я бы с радостью встретилась с тобой, не стесняясь своего нынешнего вида.
У нее не было полной уверенности в существовании призраков. Она не знала, как ей относиться к своим ощущениям и восприятиям, связанным с ними.
Временами она ощущала присутствие Босуэлла в такой степени, как если бы он и впрямь был здесь во плоти. В другое время она была даже рада тому, что он не может увидеть ее сейчас, в столь плачевном состоянии. И правдой могло быть лишь что-то одно. Либо он видел ее такой, какой она стала, либо не видел вообще.
В последнее время она все больше и больше мечтала о моменте, когда они смогут воссоединиться; если бы они соединились, она вновь была бы жизнерадостной и полной энергии, а не больной и печальной калекой. Эта мечта постепенно настолько завладела ею, что стала казаться ей такой же реальностью, как поля, простирающиеся вокруг ее тюрьмы.
На стенах зажгли фонари. Мария видела тени летучих мышей, мелькающих среди деревьев. Их стремительный полет с резкими поворотами был непохож на полет птиц. Она слышала шорох их крыльев, доносившийся из просторных круглых башен старого замка, где они спали до наступления темноты, и ощущала исходящий от них специфический запах, отравляющий воздух.
