песня и звуки ги– тары.
– Весело живете. Где прохладительное-то добываете? – спросил Федот.
– Всюду, где оно есть.
– Как это?
– Экспроприируем экспроприаторов, – самодовольно пояснил Пережогин.
Федот переспросил:
– Как, как?.. Вот это словечки. Трезвый их и не выговоришь. Ты, Пережогин, и в самом деле старый революционер. Каторгу ты где отбывал? Случайно, не у нас в Горном Зерентуе?
Пережогин ничего не ответил, а Агейка нагнулся к Федоту, шепнул со смешком:
– Ты ему на больную мозоль не наступай. Он ведь вот за такие эксы и сидел – по уголовному делу. Федот обрадованно свистнул:
– Ну, я так и знал!.. А мужик он, видать, ничего, компанейский.
Пережогин привел гостей в большую комнату на втором этаже.
Комната сплошь была затянута полосами черного бархата. Посередине стоял стол, накрытый красным сукном, а на нем целая батарея всевозможных бутылок. В комнате горела большая электрическая лампа.
– Располагайтесь, ребята, – пригласил Пережогин, усаживаясь в кресло. Он вытащил браунинг и выстрелил в лепной потолок. На выстрел немедленно явился рябой парень в черной сатиновой косоворотке и в красных штанах, при шашке и револьвере.
– Как там у нас насчет завтрака? – лениво осведомился у него Пережогин.
– Сейчас подаю, Ефрем Спиридоныч, – сказал парень и быстро удалился.
Пережогин, обозрев батарею на столе, подмигнул Федоту и щелкнул себя пальцем в кадык. Рябой парень вернулся, стал расставлять на столе бутылки, бокалы, тарелки, поставил несколько коробок консервов, балык, копченую колбасу, сыр, потом принес большое блюдо жареной баранины с рисом. Роман видел, как Федот глядел на все это изобилие закусок маслеными глазами, широко раздувая ноздри. А когда Пережогин раскупорил первую с красивой этикеткой бутылку, Федот задрожал от нетерпения и сказал с нескрываемой завистью:
– Черти полосатые, хорошо живете!
Пережогин довольно усмехнулся, разгладил усы.
Когда чокнулись и выпили, Федот похвалил вино:
– Знатная штучка…
– Еще бы… Коньячок настоящий, шустовский.
Роман, вынужденный принять участие в выпивке, старался пить как можно меньше и пускался на всяческие ухищрения, чтобы обмануть собутыльников. После третьего стаканчика прикинулся он совсем охмелевшим и стал нести околесицу.
– Рано, казачок, окосел, – потрепал его по плечу Пережогин. – В Чите девки лучше тебя пьют.
– Жидковат, шибко жидковат, – согласился Федот.
Сам он уже выпил до дна шесть стаканчиков, попробовал все закуски и уплетал теперь за обе щеки баранину. Роман с беспокойством наблюдал за ним. После двенадцатого стаканчика он напомнил ему:
– А не пора ли нам, Федот, на станцию?
– Зачем торопиться? Без нас ребята не уедут.
– А если уедут?
– Пусть уезжают. Мы с тобой и без них проживем, – пропуская тринадцатый стаканчик, сказал Федот и вдруг спросил Пережогина: – Возьмете нас к себе?
– Возьмем, если вы признаете, что мы самая р-революционная пар-ртия в России, – тяжело ворочая языком, отозвался Пережогин.
– Признаю, ей-Богу, признаю!.. – не то в шутку, не то серьезно сказал Федот. – Раз у вас такой коньячок – признаю целиком и полностью…
– Да ты что, сдурел? – напустился на него Роман. – Нас там товарищи ждут не дождутся, а ты вон что выдумал! Налил глаза и забыл про все. Это ж бандиты…
– Не жужжи ты у меня под ухом, не мешай гулять, – грубо толкнул его в плечо Федот, а Пережогин вытащил револьвер и направил его на Романа:
– Убирайся вон! Чтобы духу твоего не было тут! Застрелю, как поросенка…
Обида и злость мгновенно преобразили Романа. Он вырвал у Пережогина револьвер, выстрелил в электрическую лампу над столом и в наступившей темноте выбежал из комнаты. Через минуту он был уже за воротами особняка. На улице начинало смеркаться, от близкой Ингоды веяло прохладой. Роман с горечью оглянулся на особняк, откуда доносился крик Пережогина, и бегом пустился на станцию.
На станции под эшелон уже подали паровоз. Но казаки еще стояли на перроне, и кто-то с подножки вагона говорил им напутственное слово. Подойдя поближе, Роман узнал голос дяди Василия Андреевича.
– Помните, станичники, – заканчивал он свою речь, – в этот грозный час решается судьба вашей советской власти и вас самих. Ревштаб призывает вас выполнить революционный долг, остановить врага. Лазо надеется на вас. Он по достоинству оценил вашу храбрость и вашу преданность советской власти в боях на Даурском фронте. И мы не сомневаемся, что и теперь вы исполните свой революционный долг.
После митинга Роман протолкался к дяде.
– Ты где пропадал? – спросил его Василий Андреевич. – Пойдем потолкуем на прощанье, – и он, взяв его под руку, отвел в сторону. Роман чувствовал себя неловко, но решил сказать всю правду. Выслушав его до конца и узнав, что Федот остался у анархистов, Василий Андреевич покачал головой: – Плохо дело, совсем теперь собьется с пути. Попробую утром послать за ним.
Помолчав, он спросил:
– Бориса Кларка помнишь?
– Помню, конечно. А что?
Василий Андреевич шумно вздохнул.
– Убили его сегодня на окраине Читы белобандиты. Был он моим лучшим другом. В тысяча девятьсот пятом году благодаря ему и его отцу я стал большевиком. Осталось у Бориса шесть человек детей, мал мала меньше. Как подумаю о них, сердце кровью обливается. Был я сейчас у них и наплакался вместе с ними. Я тебя, Роман, вот о чем попрошу. Если что случится со мной, не забывай об этих сиротах. Запомни их адрес: Железнодорожная, дом номер двенадцать. Наш долг, насколько это можно, заменить им отца, помочь подняться на ноги. Пока мы с Лазо будем живы, мы не оставим их. Но ведь сейчас смерть подстерегает каждого из нас.
Паровоз загудел, казаки кинулись по вагонам.
– Ну, давай попрощаемся, Роман. Доведется ли еще свидеться, не знаю.
Василий Андреевич, крепко обняв Романа, трижды поцеловал его.
16
Одиннадцатого июля чехословаки и белогвардейцы заняли Иркутск. Центральный исполнительный комитет советов Сибири (Центросибирь) эвакуировался в Верхнеудинск. Красногвардейские отряды задержали дальнейшее продвижение противника на Кругобайкальской железной дороге. Черемховские, черновские, арбагарские шахтеры и курсанты иркутской военной школы, взрывая скалы в тоннелях и загромождая обвалами железнодорожный путь в Забайкалье, с беззаветным мужеством бились в горах и теснинах на берегу Байкала. Но в ближайшем тылу никто не сумел навести порядка. Там многочисленные отряды и отрядики анархистов всех мастей либо с боем брали вагоны и уезжали на восток, либо, нагрузившись продовольствием и боеприпасами, уходили через таежные хребты на Селенгинск, к монгольской границе. Тот самый Лавров, которого Лазо был вынужден арестовать и под конвоем отправить в Иркутск, снова оказался командиром отряда в три тысячи человек. Кто-то в Иркутске слишком благоволил к нему. На станции Мысовой молодчики Лаврова уничтожили заградительную роту, захватили батарею горных орудий, присланную на фронт из Читы,
