руинах дома нашли бочку – доказательство, что откуда-то – из Холируда? – был спешно доставлен порох. По улицам той ночью открыто расхаживали мужчины, объявляя себя «друзьями милорда Босуэлла», – об этом толковали. Блэка Ормистона, подручного Босуэлла, видели рядом с роковым домом сразу же после взрыва.
Мария со своим Тайным советом предложила награду в две тысячи фунтов за сведения об участниках преступления, хотя она знала, что никого не отыщется. Никого, кроме Дарнли, но это должно оставаться тайной. Ей хотелось защитить его имя ради маленького сына, и ей было известно, что Босуэлл никогда не откроет правду. А кроме него, кто посвящен? Те, кто первыми помогали заложить порох? Да, те ведают… На следующий день после взрыва собравшаяся в Толбуте комиссия лордов открыла следствие.
Неприятное соседство с траурным залом в Эдинбургском замке угнетало Марию. Со стен свисали черные драпри, ровно горели в канделябрах толстые свечи из пчелиного воска. Ей казалось, что она сама похоронена. Постоянная близость со смертью, когда привидения казались столь же реальными, как согбенная фигура мадам Ралле или затянутое вуалью лицо Марии Сетон, преклонившей колени на молитвенной скамеечке, раздражала чрезвычайно. Ей даже снились кошмарные сны, в которых они с Босуэллом были мертвы, а их скелеты обнимали друг друга.
Бургуэн был обеспокоен ее взволнованным мрачным состоянием, приказал ей немедля покинуть покои, как только закончатся похороны Дарнли, и найти здоровое место на открытом воздухе близ моря. Он не раз замечал, что пребывание у воды целительно действует на расстроенное состояние духа.
Брат Марии Сетон Джордж предложил свой замок на Форте, и шестнадцатого февраля Мария с облегчением покинула траурные залы и медленно удалялась от Эдинбурга в тумане, завернувшись в черный плащ с капюшоном.
В тот день, когда Мария выехала из Эдинбурга, рядом с Толбутом появился плакат.
«Бесчестное убийство нашего короля!
Совершенное презренным сэром Джеймсом Бальфуром, развратным графом Босуэллом вкупе с ведьмою Дженет Битон. Королева, зная об этом, поддалась ведьмовским чарам и одобрила сие злодеяние».
Френч Пэрис в ярости сорвал листок и принес Босуэллу, но едва ли не весь Эдинбург уже успел прочитать.
Через два дня на том же самом месте появилось другое:
«Гнусный граф Босуэлл убил нашего короля».
Внизу был нарисован крошка принц Джеймс с молитвенно сложенными ручками, и подпись: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!»
И снова Пэрис сорвал и уничтожил плакат.
В ту ночь на улицах раздался крик. Плачущий голос вопил: «Могущественный граф Босуэлл убил короля!»
Добрые горожане высовывались из окон в глухую тьму и никого не видели. Но слышали эхо: «Граф Босуэлл… граф Босуэлл убийца… убийца… убийца…»
Первого марта появился плакат с изображением Марии, голой по пояс, с русалочьим хвостом, на котором были инициалы MR[3]. Внизу под нею стоял герб графа Босуэлла, окруженный сверкающими кинжалами.
Русалочий хвост означал сирену, Цирцею, проститутку.
Плакат без слов извещал: шлюха и ее наемник – прелюбодеи и убийцы.
Мария сидела на скамейке, глядя на сияющие воды Форта. День был удивительно мягким для марта, солнце светило, в воздухе пахло обещаниями весны, он был прохладным и резким, зеленым, словно тростник, стоящий на страже по берегам у воды. Она куталась в просторный траурный плащ и смотрела вдаль.
Мягкий и вежливый лорд Джордж Сетон подходил к ней сзади. Осторожно тронул ее за плечо, она обернулась и глянула на него.
– Письмо, – сообщил он. – От королевы Елизаветы.
Курьер сперва доставил его в Эдинбург, потом, усталый, поехал дальше, в Сетон-Хаус.
– Посланник еще тут? – спросила она, медля вскрывать пакет.
– Он как раз сейчас закусывает.
– Я желала бы наградить его за труды.
Ей не хотелось распечатывать письмо.
– Он задержится здесь на время, может быть, даже поспит.
– Хорошо. Не позволяйте ему уезжать без моего ведома.
– Слушаюсь, ваше величество.
Он незаметно удалился.
Она взяла письмо с тяжелой печатью. Ей было страшно читать. Она медленно переломила тяжелую фигурную печать и взглянула на строчки.
«Мадам, я столь поражена слухом, душа моя столь встревожена известием об ужасном и гнусном убийстве Вашего супруга и моего кузена, что я не в силах писать; и все же не могу скрыть, что скорблю о Вас более, чем о нем. Я не исполнила бы долга Вашей преданной кузины и друга, если бы не предупредила Вас о необходимости беречь Вашу честь, а не глядеть сквозь пальцы на тех, кто, как думают многие, оказал вам сию услугу. Я советую Вам принять дело близко к сердцу и показать всему миру, что Вы – благородная государыня и добропорядочная женщина. Я говорю это горячо не потому, что усомнилась в Вас, но из искренней любви к Вам».
Мария уронила письмо на колени. Лист наполовину свернулся.
«Как я могу покарать преступника? Он сам себя покарал, – думала она. – И ради своего ребенка я не могу рассказать об этом!»
Королева-девственница никогда, никогда не сможет понять такого запутанного и смутного дела.
Она вдруг схватила язвительное откровенное письмо и отшвырнула его. Ей хотелось бы уступить, и в любой другой стране, в любой другой ситуации она так бы и сделала.
Но здесь, здесь, похоже, ничего нет, кроме бесконечных заговоров и убийств… может быть, в Англии Дарнли остался бы нормальным человеком. Но что-то случилось, как только он прибыл сюда. Что? Если Елизавета знала его нормальным, она не поймет, во что он превратился, каким стал. Не поймет и масштабов преступления.
Позади мягко прошуршали шаги. Она оглянулась и увидела курьера. Да, она просила его обождать. Но вряд ли сможет поведать ему, о чем думала. Она поспешно спрятала измятое письмо, понадеявшись, что он не заметил.
– Я благодарю мою добрую сестру и кузину за ее любезные и полезные советы, – проговорила она, тщательно выбирая слова. – Она мудрая и хорошая советчица. Я счастлива иметь такого друга в столь несчастливые времена. – Мария подняла руку и показала Елизаветино кольцо, которое все еще носила. – Я намерена сделать все, что она предлагает, и еще многое кроме того.
Курьер поклонился.
– Нет ли еще чего, что я мог бы по вашему соизволению лично передать ее величеству?
– Только то, что я надеюсь и умоляю ее оставаться мне доброй сестрою и другом, – сказала Мария.
Она возвратилась в Эдинбург, к плакатам и обеспокоенным людям. Дарнли не упокоился в могиле, а, кажется, вновь и вновь, все настойчивей заявлял о своем присутствии. Горожане, похоже, с нетерпением ждали ночи, когда снова появятся плакаты и призрачный глашатай, которого никто не в силах поймать. Мария слышала эхо воплей с
