Ознакомительная версия. Доступно 46 страниц из 306
— Я вижу, эта священная книга тебе о чем-то напоминает, хан? — с легкой насмешкой спросил царевич, перехватив его взгляд. — Может быть, о том, что ты плохо сделал, прервав свой хадж, и вместо Мекки оказался в Сарае? Не потому ли тебе пришлось так скоро уступить престол другому?
Терять Хаджи-Черкесу было нечего, а потому он принял вызов и ответил:
— Ты сам боишься того, что у меня отнял. Хоть и три дня всего, но я сидел на троне, а ты сидишь у его подножия, на лестнице. Твоя русская кровь слишком тяжела для того, чтобы ты мог подняться с нею на эти три ступени!
— Я сижу там, где мне положено, — спокойно сказал Карач-мурза. — А на троне будет сидеть тот, кто имеет на это неоспоримое право.
— Понимаю, — кивнул головой Черкес. — Ты хочешь сделать, как Мамай: будешь царствовать, не называя себя великим ханом, а на трон посадишь какое-нибудь чучело из настоящих чингнсидов, которое будет тебе во всем послушно.
— Ты далек от истины, — возразил Карач-мурза с поспешностью, удивившей Хаджи-Черкеса. — Мамай сажает ханов, которые ему повинуются, я же сам буду первым слугой того хана, которому помог овладеть престолом.
— Кто же это такой? — недоверчиво спросил Черкес.
— Великая хатунь Тулюбек-ханум, да благословит Аллах ее царствованье, — помолчав, промолвил Карач-мурза.
— Тулюбек-ханум! — вскричал пораженный Хаджи-Черкес. — Женщина на престоле великих ханов!
— Если мужчины сделали этот престол предметом нескончаемой вражды и всю землю вокруг него пропитали кровью, пусть лучше на него сядет женщина!
— И притом очень красивая женщина, — насмешливо подхватил Хаджи-Черкес. — Мне кажется, что теперь я тебя совсем понимаю, оглан.
— А мне кажется, что твой собственный язык не желает тебе добра и говорит то, чего в твоем положении говорить бы не следовало.
— Утопающий не боится промокнуть, оглан. И тому, кто дошел до конца своего земного пути, терять уже нечего.
— Это так. Но ты еще не дошел до конца своего земного пути.
— Как? Разве ты не велишь меня убить? — удивился Черкес.
— Нет, хан, если ты сам не заставишь меня это сделать.
— А, понимаю! Так вот почему здесь оказался Коран! Но тот, кто хоть один день сидел на этом троне, — если он настоящий мужчина, — не станет покупать жизнь ценою унижения и никогда не признает великим ханом другого. Я не присягну Тулюбек-ханум!
— Я не ставлю тебе никаких условий. Великая хатунь Тулюбек-ханум, да укрепит ее Аллах на пути милосердия, находит, что вокруг трона и так уже пролито слишком много крови. Она дарует тебе не только жизнь, но и свободу. Ты можешь возвращаться в Хаджи-Тархань и по-прежнему владеть своим улусом.
— Вы меня отпускаете?! — не веря ушам, воскликнул Хаджи-Черкес.
— Да, хан. Ты свободен.
— И оставляете мне Хаджи-Тархань?
— Таково желание великой хатуни.
— Значит, я могу сейчас же уехать? Без выкупа?
— Без всякого выкупа, хан. Я дам тебе пайцзу, с которой тебя выпустят из Сарая и не задержат нигде в пути.
— Если ты не насмехаешься надо мною, оглан, то я теперь не знаю, что о тебе думать. Конечно, это ты, а не Тулюбек-ханум… И мне не следовало называть твою русскую кровь тяжелой: настоящий татарин поступил бы со мною иначе. У нас жестокие обычаи.
— Очень жалко, хан, что мы это понимаем и все-таки делаем не так, как следовало бы делать.
— Это правда, племянник. Но разве это выдумал я, или мой отец, или мой брат? Так уж у нас повелось издавна, и все так делают. Но пусть никто не скажет, что у Хаджи-Черкеса не хватает благородства потому, что в нем нет русской крови! — И с этими словами он подошел к столику, на котором лежал Коран, и, приложив ладони обеих рук к груди, сказал: — Перед лицом Пророка на книге его божественной премудрости клянусь: хоть я и не буду служить Тулюбек-ханум, но, пока она занимает престол великих ханов и пока ты будешь ее советником, я не подниму против нее оружия и не приму участия ни в одном направленном против нее заговоре! — Вымолвив это, он поцеловал Коран, поклонился Карач-мурзе и хотел идти.
— Погоди, хан, — сказал Карач-мурза. — Ты хорошо сделал, и если так будут делать другие, то наши города и наши кочевья отдохнут от крови. Теперь, когда я знаю, что ты нам больше не враг, я прикажу возвратить тебе твою саблю и твое личное имущество. Всех пришедших с тобою воинов спросим: кому они хотят служить, тебе или Тулюбек-ханум? И те, которые пожелают возвратиться с тобой в Хаджи-Тархань, будут отпущены, каждый со своим конем и оружием. Но все награбленное в городе и все ваши лишние лошади будут отданы моим воинам, потому что я не хочу подвергать Сарай вторичному разграблению.
— Да воздаст тебе справедливый Аллах за твое великодушие, оглан! И если при мне кто-нибудь скажет о тебе плохо, я уже знаю, как надо будет ему ответить! — С этими словами Черкес еще раз поклонился и направился к двери. Но прежде чем отворить ее, он обернулся и сказал: — Я помню твоего отца, оглан. Его все любили. Да пребудет с тобою Аллах, оглан!
* * *
Когда хан Черкес вышел из зала, складки балдахина раздвинулись, открыв сидевшую на троне Тулюбек-ханум.
— Ну, что теперь скажешь, хатунь? — не без некоторого самодовольства спросил Карач-мурза. — И продолжаешь ли ты думать, что лучше было его убить?
— Может быть, он и сдержит свою клятву, оглан. Но все-таки убить было бы надежнее.
— Нет, ханум. Умертвив Черкеса, мы создали бы вместо него другого врага, не менее опасного: его сын Каганбек, оставшись владетелем Хаджи-Тархани, непременно пытался бы отнять у тебя престол и отомстить за отца. А теперь мы знаем, что с этой стороны можем не ожидать нападения и что тумены Хаджи-Черкеса не усилят никого из наших врагов.
Тулюбек-ханум хорошо понимала правильность всего этого и сама удивлялась — почему ей так трудно признать это открыто? Слова Хаджи-Черкеса о том, что царствовать теперь будет Карач-мурза, а на престол сядет во всем покорное ему «чучело», застряли в ее памяти, как пропитанная ядом заноза. И даже, сознавая, что Карач-мурза поступает разумно, ей теперь не хотелось с ним соглашаться, хотя самой себе она едва ли отдавала отчет в том, что ее к этому побуждает.
Все же она не позволила темным чувствам восторжествовать над благоразумием, к которому примешивалась и немалая доля искренней признательности. Вспомнив, что обязана Карач-мурзе престолом и что он держит в своих руках ту силу, которая может ее с престола сбросить, она ласково сказала:
— Все это истина. Но для того чтобы за несколько минут врага сделать другом, нужно уметь говорить с ним так, как ты говорил с Хаджи-Черкесом. У тебя золотая голова и благородное сердце, оглан! Ты сдержал свое обещание — вот, я сижу на том самом троне, на котором сидели великие Бату-хан и Узбек. Я повелительница Золотой Орды! Скажи, чем я могу наградить тебя? Совесть мне говорит, что я должна с этого начать свое царствованье.
— Мне ничего не нужно, ханум, кроме того, чем ты меня уже даришь.
— Сердце и любовь маленькой Тулюбек давно и навсегда отданы тебе, царевич. Но великая хатунь хочет, чтобы ты был ее главным военачальником и первым советником, чтобы, кроме нее, во всей Орде не было человека выше тебя! Она даст тебе много золота и много новых земель и повелит называть тебя великим огланом!
— Пусть наградит тебя всемогущий Аллах, ханум, и пусть Он сделает твое царствование счастливым и долгим! Я не заслужил таких высоких милостей, но обещаю служить тебе верно, доколе ты сама этого захочешь.
— Я всегда буду этого хотеть, царевич! И пусть Аллах нам во всем поможет, как помогал до сих пор. А сейчас можно звать людей.
— Все уже ожидают, ханум, — ответил Карач-мурза и несколько раз хлопнул в ладоши.
Дверь тотчас отворилась, и в зал вошел с низкими поклонами богато одетый мужчина средних лет, красивый, но уже начинающий полнеть. Это был Улу-Керим, только что получивший от великой хатуни звание везира.
— Мулла здесь? — спросил его Карач-мурза.
— Здесь, благородный оглан.
— Пусть войдет первым. А потом впускай темников, князей и иных вельмож. Объяви всем, что после целования Корана начнется пир.
Пока в Орде происходили все эти события, на Руси также не затихала борьба между князьями, претендующими на верховную власть.
Тяжела была судьба русского народа: несмотря на природное миролюбие и извечную мечту о тихой жизни «по правде Божьей», всегда он оставался далек от этого своего идеала, ибо жизнь бросала его из одной войны в другую, и только путем многовековой вооруженной борьбы удалось ему отстоять свою независимость и выковать свое прочное государственное единство. Но все же на протяжении нашей многолетней истории ни одному русскому государю не пришлось воевать столько, как Дмитрию Донскому.
Ознакомительная версия. Доступно 46 страниц из 306
