горячем песке. Обратно перебрались, когда Тимофей позвал их пить чай.
После еды командиры посовещались и решили остаться на месте, пока не схлынет жара. Красногвардейцы принялись кто стирать белье, кто лакомиться черемухой, а затем все улеглись спать. На всякий случай выставили караул. Караульные согнали лошадей поближе к биваку, а сами уселись под стогом сена и мирно беседовали, поглядывая по сторонам.
А в это время в полуверсте от бивака, за буграми, спешились прискакавшие из соседней станицы казаки. Было их не меньше трехсот человек, и командовал ими офицер с погонами войскового старшины. Они разбились на три группы и под прикрытием кустов черемухи и тальника стали окружать красногвардейский бивак. Прозевавших караульных закололи кинжалами бородатые урядники. После этого казаки смело бросились на спящих красногвардейцев. Тех, кто успел схватиться за оружие, перебили, остальных взяли в плен.
Роман проснулся, когда на него навалился рыжеусый с бельмом на глазу старик.
– Попался, стерва! – хрипел, дыша на него винным перегаром, старик, заломив ему руки за спину и дважды хлопнув по лицу широкой грязной ладонью.
На Федота насели двое сразу. Он успел их сбросить с себя и только схватился за винтовку, как его ударили прямо в зубы прикладом, и он опрокинулся навзничь.
Минут через десять все было кончено. Казаки поснимали с убитых оружие и верхнюю одежду, а живых, подгоняя нагайками и шашками, погнали по знойной дороге в станицу. Поглазеть на взятых в плен большевиков сбежалась большая толпа и стала осыпать их насмешками, руганью. Романа больше всего поразил здоровенный старик с погонами урядника. Он стоял у дороги, размахивая кулачищами, и плевал на проходящих мимо красногвардейцев.
– Попались, иродово племя! Всех вас в куски изрезать надо, выродки проклятые!
В станице пленных загнали в сарай станичного атамана, наполовину заставленный сельскохозяйственными машинами, санями и тарантасами. Сарай был высокий и длинный. Под цинковой крышей его висели на жердях свеженавязанные веники. Терпкий запах увядающих листьев, исходивший от веников, напомнил Роману о смерти, о похоронах в светлый весенний день, когда, собирая покойника в последний путь, щедро украшают его тесную домовину листвой молодых березок, горестно вянущими цветами. Роман невесело пошутил:
– Пахнет, как на похоронах…
– А ты раньше времени не помирай, – сказал Федот, выплевывая из разбитого рта ошметок запекшейся крови.
– Да я это так, к слову, – задумчиво сказал Роман, присаживаясь на дышло сенокосилки.
Федот опустился с ним рядом, ощупал опухшую щеку и попросил закурить. Роман подал ему кисет, участливо спросил:
– Шибко болит?
– Заболит, ежели три зуба к черту вылетели. Здорово он меня, гуран косорылый, трахнул. Я себе еще и язык прикусил… Обидно, что сморчок малахольный бьет тебя, а ты только головой мотаешь. А ведь по-хорошему я бы такого цуцика напополам перешиб. Ну, да ничего, за нами не пропадет. Ежели не свяжут мне руки, я хоть одного гада да вперед себя квартирьером к Богу отправлю.
– Дураки мы, – сказал Роман, – как глупо влипли. Видно, верно говорят, что от судьбы не уйдешь. Нынче же, однако, нас в расход выведут.
– Хреновину городишь. По-твоему выходит, нам остается только ждать, когда белякам нас убить заблагорассудится… Брось ты это, а лучше давай шевелить мозгами, как нам выкрутиться. Это мне больше по душе…
К ним подошел Тимофей.
– Ну, зажурились, хлопцы?
– Ничего не зажурились, – ответил Федот. – Думаем, нельзя ли как-нибудь выбраться отсюда.
Очутившись в сарае, красногвардейцы вели себя каждый по-своему. Одни сразу же устало садились и безучастными глазами наблюдали за всем происходящим. Другие возбужденно ходили от стены к стене, не находя себе места. Третьи без конца шумели и ругались, обвиняя друг друга в том, что попали в плен. И, наконец, были среди них такие, которые спокойно бродили где-нибудь в стороне и незаметно от других проверяли, крепки ли стены. Роман наблюдал больше всего за такими людьми и тоже отыскивал щель или трухлявую доску. Но прочен был атаманский сарай. Скоро все, даже Тимофей и Федот, были разочарованы результатами своих поисков и заметно помрачнели.
…В станичном правлении спорили между тем, что делать с пленными.
– Все это отборные негодяи, – говорил станичный атаман рослому, с седеющими усами войсковому старшине. – Хвати, так каждый из них командир или комиссар, и нечего нам с ними тут долго возиться. Под корень их надо вывести.
– Охотно допускаю, Маврикий Лукич, что это не простые красногвардейцы, – возражал ему войсковой старшина. – Но казнить их без суда и следствия – это, батенька мой, беззаконное дело. Я предлагаю направить их в Нерчинск. Там этих изменников казачеству будут сурово судить на законных основаниях. Пощады им не дадут. На этот счет можете быть спокойны.
– Знаю я эти ваши суды… Лучше мы сами с этой сволочью разделаемся. Как, господа, думаете? – обратился атаман с вопросом к двум хорунжим и пожилому вахмистру – сотенным командирам повстанцев.
– Всех расстреливать я не согласен, – заявил вахмистр. – Командиров и комиссаров можно расхлопать, а остальным всыпать по полсотне нагаек и отправить каждого в свою станицу. Пусть там свои разбираются. Кто и что из них заслужил.
– А как вы узнаете, кто из них рядовой, кто комиссар? – спросил его хорунжий.
– Допытаемся!
– Черта с два допытаетесь… По-моему, нужно всех расстрелять, – продолжал стоять на своем атаман.
– Правильно, – поддержал его другой хорунжий.
Пока они спорили, в станицу вступил передовой отряд семеновцев под командой генерала Шильникова. В сопровождении своих офицеров Шильников зашел в станичное правление. Увидев его, атаман перекрестился:
– Ну, слава Богу, дождались, наконец, своих… – и тогда только стал рапортовать ему.
Шильников любезно поздоровался с атаманом и белоповстанческими офицерами, выразил им свое одобрение за боевую инициативу, заявив, что атаман Семенов их заслуг не забудет.
– А что прикажете делать с пленными, ваше превосходительство? – спросил атаман.
– Немедленно судить! Я буду, как старший по чину, председателем военно-полевого суда, а вас и войскового старшину назначаю членами. Сейчас же составьте список пленных и запишите сведения, которые каждый из них пожелает дать о себе. Впрочем, все это будут только пустые формальности. Все пленные – закоренелые большевики, и наш приговор может быть только один. В этом, надеюсь, вы согласны со мной, господа?
– Вполне, – поспешили его заверить атаман и войсковой старшина, потерявший в присутствии генерала желание говорить о законности.
…Под вечер в одном из классов станичного училища началось заседание суда.
Всех пленных, которых насчитывалось сто семь человек, вызывали в класс группами по десять-пятнадцать человек. Мунгаловцы и орловцы, как уроженцы одной станицы, были приведены в класс группой в двенадцать человек.
– Командиры и комиссары есть среди вас? – спросил Шильников.
Пленные
