разогрелись. Быстрее заходившая кровь развеяла одолевавшую Гавриила тоску-кручину.
Когда поехали с перевала, Кум Кумыч вдруг вспомнил Никулу Лопатина и сказал:
– Ох и трепач у вас этот Никула. На языке – всех превзошел. Послушаешь, так нет человека умнее его. А на деле – балаболка, ржавое ботало. Ездили мы недавно вместе с ним за дровами. Он на одной лошади, я – на трех. Нарубил я три воза, уложил на сани, а он все одного нарубить не может. Пришлось помогать ему.
– Такой уж он уродился! – рассмеялся Гавриил и спросил: – Чего не взлюбили вы друг друга?
– Черт бы любил такого! – фыркнул Кум Кумыч. – Я тоже поговорить люблю, за словом в карман не лезу. Ежели расспрашиваю кого – пользу ищу или ясности добиваюсь. Да я и других послушать люблю. А он без всякого толку треплется… Слыхал я про него, что он однажды чуть было твоего брата не погубил своим языком. Прямо удивительно, как ты-то после этого его терпишь?
– Привык, вот и терплю.
Кум Кумыч достал кисет с трубкой и стал закуривать. Вожжи на это время он передал Гавриилу, рукавицы сунул за пазуху. Посасывая трубку, он блаженно щурился, говорил:
– Ночевать сегодня будем в Солонцах у Ферапонта Палкина. Это мой дальний сродственник. Раньше он у нас в Благодатске жил.
– А завтра у кого?
– Завтра остановимся мы пообедать в Тайнинском у свата Андриана Лузина. Потом в Газимурском Заводе забежим погреться к матери Ермошки Сарафанникова.
– Это какого же Ермошки? Того, который у нас в сотне был?
– Того самого. Его, говорят, свои же на Амуре расстреляли. А мать теперь совсем одна живет. Надо ее попроведовать… Долго у нее мы не засидимся. Нам потом надо будет засветло до Газимурских Кавыкучей добраться. Там мы и заночуем у Грохотова Евлампия Федоровича.
– Он что, тоже тебе родня?
– Конечно. Иначе бы я к нему и не заехал. Он доводится свояком нашему благодатскому сапожнику Митрохе Булкину, а Митроха – мой кум. Младший его парнишка – мой крестник.
– Это не родня! Это десятая вода на киселе!
– Все возможно, все возможно! – охотно согласился Кум Кумыч. – Зато ночуем в тепле и ни копейки платить не будем. Деньги нам с тобой вперед пригодятся.
– У тебя что же, до самого Сретенска родня?
– В эту сторону – до Сретенска. А если вниз по Унде поехать – даже и в Нерчинске сродственники найдутся. Память у меня на родню просто необыкновенная. Я тебе с закрытыми глазами могу и на Аргуни, и на Шилке с Ононом перечислить каждого, кого своим сродственником считаю. Я не могу тебе сказать, кто и как нас примет. Народ, он всякий бывает. Зато любому, с кем начну говорить, докажу, что он мой сродственник. До самой седой старины дойду, всех дедушек и бабушек вспомню, а своего завсегда добьюсь. Я могу до Читы или до Благовещенска без копейки денег добраться и с голоду не помереть.
– Ну это ты заливаешь!
– Ничего не заливаю. Все это чистая правда. Я и сам себе дивлюсь, как все ловко у меня выходит…
На четвертый день они доехали до станицы Шелопугинской на Унде. Оттуда можно было ехать на город Сретенск и вниз по Унде на деревню Бянкино. И Сретенск, и Бянкино стояли недалеко от железной дороги. Стоило только переехать на пароме или по льду Шилку, как можно было садиться в поезд и катить, куда тебе угодно.
Увидев на выезде из Шелопугинской дорожные ростани, Кум Кумыч вспомнил, что в Бянкино у него живет двоюродная сестра Марья, которую он давно не видел. Вспомнил, с минуту поколебался, глянул украдкой на дремлющего Гавриила и решительно повернул на Бянкино, хотя знал, что дотуда дорога длиннее на целых пятьдесят верст. Но раз можно было побывать у двоюродной сестры и поглядеть на ее житье-бытье, можно было сделать крюк и побольше.
Был мглистый зимний день, когда они оказались у раскрытых на зиму ворот поскотины. На перекладине ворот были зачем-то прибиты два скрещенных красных флажка. Кум Кумыч повернулся к ничего не подозревающему Гавриилу и весело сообщил:
– Ну вот, Северьяныч, мы и доехали!
– Куда? В Сретенск?
– Нет, в деревню Бянкино. Это, паря, на целых пятьдесят верст ближе к Чите. Так что ты на одном билете выгадаешь или рубль, или два. А станции, что здесь, что в Сретенске – совершенно одинаковые. Переедешь на ту сторону Шилки – и волен ехать ты во все концы света белого. Хошь в Москву, хошь во Владивосток – садись и кати себе на здоровье.
Увидев, что он обманут, Гавриил вскипел:
– На кой мне черт твоя Бянкина! Я не просил тебя сюда ехать. Ты меня в Сретенск взялся доставить. Вот и доставляй, а то я тебе ни копейки не заплачу. В Сретенске у меня знакомые живут. Они бы мне помогли билет купить и на поезд сесть. А что я буду делать здесь, если ничего не знаю? Давай поворачивай на Сретенск!
– Чудак ты, Северьяныч, ей-богу чудак! Давай-ка разберемся спокойно – хорошо или плохо я сделал, что сюда тебя завез. Билет отсюда до Читы дешевле? Дешевле! Посадить тебя на поезд я могу? Могу! Я это получше всяких твоих знакомых сделаю. Берем дальше. В Сретенске нам надо было на постоялый двор заезжать, за пустой кипяток и то своими кровными платить. А здесь мы заедем к моей родне. Здесь у меня проживает сродная сестра Марья Евсеевна. Ты помнишь ее? Не помнишь, значит? Ну, это не беда! Все равно будешь принят как самый дорогой гость. Марья и ее мужик – большие хлебосолы. Мужик-то у нее приискатель. Заработки у него бешеные. К тому же он меня уважает. Он для меня в лепешку разобьется. Мы тебя вместе с ним, раз на то пошло, на станцию доставим и усадим на самую верхнюю полку в самом лучшем вагоне. Поедешь ты, конечно, без плацкарты, а без нее – самая милая езда на верхотурье… Заедем сейчас к сестре, пообедаем, отогреемся, а вечером ты уже в вагоне сидеть будешь и в окошки поглядывать.
Марья и ее приискатель, широченный в плечах мужик с целой гривой седых волос на большой голове, встретили гостей с отменным радушием. Им помогли раздеться, провели в светлую и теплую горницу, всю заставленную цветами в горшках и кадушках. От обитой крашеным железом печки-голландки тянуло сухим теплом. Гавриил прислонился к ней, и по спине его приятно забегали мурашки покидающей тело стужи.
Скоро гости сидели за столом под образами. Стол был накрыт голубой клеенкой, на которой были изображены в самом центре – Бородинский бой, а по краям – генералы, герои Отечественной войны 1812 года. Сперва на столе появился раскупоренный банчок китайского спирта, потом эмалированная миска с пельменями, от которых валил
