«Благословен Господь!» – «Во веки веков».
Давно ли она научилась давать этот пылкий отзыв? Прошло всего лишь несколько коротких месяцев, но для нее это были обширные, как пустыня, временны́е пространства. Ныне в монастырском саду поспели персики – крупные и душистые, они висели на ветках, лопаясь от сока и источая под теплым солнцем нежный аромат. Приятно было восхищаться в час отдыха плодами щедрого доброго Бога, смотреть, как послушницы бережно срывают грубыми руками фрукты и укладывают их в большие плоские корзины для отправки на рынок. Но, естественно, разрешалось лишь наблюдать. Все уже слышали историю, которую повторяли здесь из года в год, и она каждый раз вызывала испуганные возгласы. Однажды некая новициатка – не монахиня, что было бы немыслимо, и не из этого ордена, что было бы абсурдно! – так вот, новициатка из какого-то другого ордена, возможно кармелитов – да, должно быть, кармелитов! – поддалась двуглавому монстру неповиновения и обжорства. Она, пожелав съесть нектарин из монастырского сада, с невероятным легкомыслием забыла о добродетели, тайно сорвала плод и жадно съела. (В этом месте Тереза негромко вскрикнула от ужаса.) Но с добрым Богом нельзя шутить. Да! В нектарине была косточка. И женщина, спеша поскорее съесть плод, проглотила косточку и подавилась.
Раздались другие возгласы благоговения и страха.
– Матушка…
– Я… я не…
Но, как ни соблазнительны были спелые фрукты, Люси они не волновали. Наверное, в далеком прошлом она была другой – мысль о персиках доставила бы ей радость, но теперь ей было безразлично. Тем не менее Люси любила сад и в часы отдыха всегда входила сюда с чувством странного облегчения. К тому же здесь недавно ей выпала возможность дружеской беседы, отчего Люси стала с большим нетерпением дожидаться единственного часа, который разрешалось проводить под кронами, увешанными сладкими плодами.
С ней заговорила сестра Адриана – старая женщина, носившая одеяние монахини ордена уже почти шестьдесят лет, а за плечами у нее лежало все восемьдесят. У Адрианы было худое, иссохшее тело, морщинистое лицо, беззубый рот и слезящиеся глаза с каймой, как у голубя, но при этом ясные и добрые, как ее улыбка. Читая бесконечную молитву по четкам, свисающим с рукава, она ковыляла по саду в солнечные часы. Однажды она споткнулась и, когда Люси поддержала ее, вдруг обратилась к ней. Только благодаря своему возрасту – Адриана была самой старой в общине – имела она привилегию заговорить с новициаткой.
– На празднике Двенадцати святых мучеников наступит моя шестидесятая годовщина служения, – неожиданно сказала она. – Разве не замечательно?
Кроткая простота ее обращения вызвала на бесстрастном лице Люси сдержанную улыбку.
– В связи с этим, если хорошо себя проявишь, – продолжила Адриана, – получишь в обед кофе и кусочек gâteau glacé[941].
Люси знала об этом угощении для каждой послушницы – уже несколько дней эта тема с восторгом обсуждалась в часы отдыха.
– Я должна вас поздравить, – неловко пробормотала она.
Адриана снова улыбнулась, но не ответила и, тряся опущенной головой, побрела по тропинке. Но на следующий день она вернулась и вновь заговорила с Люси.
– Вчера я тебя приметила, – сказала она. – Ты поздравила меня с годовщиной, которая приходится на праздник Двенадцати святых мучеников? Тогда прими эту картинку для твоего требника.
Она протянула вызолоченную картинку с изображением младенца Иисуса. При взгляде на нее глаза Люси увлажнились.
– Вы так добры, – прошептала она, до глубины души тронутая этим простым проявлением человеческой доброты.
– Это младенец Иисус, – сказала старушка и закивала. – Такой милый, кроткий. Благословенна Дева Мария, ставшая матерью этого дитяти. Тебе нравится?
– Да, нравится, – тихо сказала Люси.
– Держать на руках Младенца… – вздохнула Адриана. – В самом деле завидую доброй Богоматери.
Люси с трудом сдерживалась. Грудь разрывалась от нахлынувших чувств, она всхлипнула, пытаясь подавить рыдания. С глаз словно упала пелена, и она увидела себя с маленьким сыном на берегу близ Ардфиллана. В душе боролись противоречия: она терзалась мукой и вместе с тем была охвачена сильным желанием достичь духовных высот – желанием, которое стало сущностью ее жизни. Люси застыла, непроизвольно сжимая в руках картинку. Потом, не говоря ни слова, скованным шагом побрела прочь. Старая монахиня посмотрела ей вслед кроткими печальными глазами, медленно повернулась.
– Je vais la suivre[942], – пробормотала она. – Je vais la suivre.
Они начали встречаться и беседовать в саду. Это было немного странное общение, не совсем соответствующее уставу, но в тот период жизни Люси дружба Адрианы – если это можно было назвать дружбой – была как передышка, как внезапное вмешательство добрых сил перед лицом надвигающейся беды. Люси, казалось, привязалась к старухе, стараясь научиться у нее спокойствию, к которому так отчаянно стремилась.
Шестьдесят лет в духовном сане! Сумей Люси постичь глубины души старой монахини, она наверняка разрешила бы мучившую ее вечную загадку. И Люси подталкивала Адриану к этому откровению.
– Да, на празднике Двенадцати святых мучеников исполнится шестьдесят лет, как я ношу одежду монахини.
– И теперь вы испытываете великое счастье – эта жизнь дала вам все, чего вы хотели? – напирала Люси.
– Счастье для меня – погреть старые косточки на солнце, – с довольным видом ответила Адриана, – кроме того, приближается моя годовщина, которая приходится на праздник Двенадцати святых мучеников! Подумать только!
– Но…
– Ах, я вступала в общину с великим пылом и рвением, – задумчиво пробормотала старуха. – Я это помню. Как моя бедная мать рыдала, когда я приняла постриг! На самом деле она была против. Но потом… все это рвение… не знаю. – Она замолчала. По ее кроткому сонному лицу ползала муха. – Понимаешь, – после паузы сказала она, – в этой жизни все время заставляешь себя что-то делать. Однажды я прочла об одном великом святом – не помню где, теперь я быстро все забываю. Он не раз в своей монашеской жизни испытывал благодать подлинного религиозного экстаза и постоянно молился об этом. Но, несмотря на это, во имя доброго Бога он заставлял себя делать то, чего ему не хотелось. Он говорил: «Я верую». Вот она, вера. И это можно понять. – Она вновь мечтательно умолкла. – Я сама не святая, но и у меня точно так же.
Люси с тревогой взглянула на нее.
– Но награда, сестра… – пробормотала она, – награда после смерти.
– Я не хочу умирать! – с неожиданной резкостью ответила Адриана, отчего муха слетела с ее носа, словно услыхав что-то гадкое. – Я нахожу жизнь приятной – грею старые косточки на солнышке и вполне довольна. А еще есть милые воспоминания. – Она просияла улыбкой, окрашенной этими воспоминаниями, когда ее память – память престарелой женщины – легко обратилась к далекому детству. – У меня дома в Льеже было прелестно. В углу двора росла смоковница, под которой я обычно играла. Однажды меня взяли на большую ярмарку – на две недели приехали цыгане, и их детям были даны наставления. На меня надели голубое платьице, а мои волосы все были в мелких кудряшках. «Mon petit chou frise»[943] – так меня называл папа.
Она забормотала что-то несвязное, и Люси с возрастающим беспокойством спросила:
– Но, конечно… конечно, вы хотите быть с нашим Господом?
Наступила долгая пауза, потом старая монахиня медленно заговорила:
– Это очень странно. Да, очень странно. Однажды в Италии, где я много лет провела в монастыре нашего ордена, был такой случай. Там жил архиепископ, по возрасту отошедший от дел, очень старый праведный человек. Вдруг он заболевает. И что же? Он не восклицает: «Я слишком стар! Но я верую, так дайте мне умереть, чтобы вкусить великое счастье пребывания с Богом!» Нет-нет! Он требует врача и специалистов. Назначена операция. Да, он соглашается на лечение. И поправляется. И он доволен, очень доволен и возносит благодарственные молитвы. Удивительно, правда?
