топтали босыми ногами и полоскали в мельничном русле. Обратно едва принесли его вчетвером на длинной палке. И когда повесили во дворе сушиться, сбежались соседские бабы и долго хвалили искусную работу Дашутки и Милодоры.
После обеда радостно возбужденная Дашутка снимала с гряд огурцы. Наложив два ведра крупных, начинавших желтеть огурцов, шла она с огорода. Навстречу ей вышла из-под крытой камышом повети Милодора, пригнавшая с выгона телят. Она бросила хворостину, взяла из ведра у Дашутки огурец и пошла с ней рядом. Весело переговариваясь, вошли они через калитку в ограду и тут увидели входившего в ворота Сергея Ильича. Милодора шепнула Дашутке:
– Ну, что-то батюшка свекор туча-тучей глядит.
– Не с той ноги встал, должно быть, – рассмеялась Дашутка.
Сергей Ильич подождал, когда они приблизятся, и заплакал. Давясь слезами, выкрикнул:
– Алексея-то… Алешеньку-то нашего убили!..
Дашутка выпустила ведра из рук, рассыпав огурцы, и молча уставилась на Сергея Ильича широко открытыми, испуганными глазами. На рассыпанные огурцы набросились куры и свинья, но она стояла и ничего не видела.
– Огурцы-то, огурцы, дура, собери! – крикнул Сергей Ильич и, бессильно махнув рукой, пошел в дом.
Пока Дашутка собирала огурцы, в доме заголосила Кирилловна. К ней присоединилась Милодора с Федосьей и ребятишки. Дашутка поставила огурцы в кладовку, вышла на веранду и тут дала волю вдовьим слезам. Дотемна простояла она на веранде, потом, отказавшись от ужина, ушла к себе и легла.
Ночь прокоротала Дашутка без сна. Закусив до крови губы, сидела на кровати и бесцельно смотрела в окно на усыпанное звездами небо. Наедине с своей совестью мучительно разбиралась она в собственных чувствах. Алешку ей было искренне жалко. Но в то же время, терзаясь от стыда, сознавала, что в глубине души весть о его смерти вызвала чувство облегчения. Всячески упрекала и поносила она себя за это, пробовала думать об Алешке только хорошее, но ничего не могла поделать со смутным и все нарастающим ощущением, что его смерть принесла ей свободу.
Перед рассветом с юга надвинулась гроза. Заполыхали беспрерывно молнии, заливая синим светом спальню, выхватывая из тьмы за окном железную крышу амбара, кусты рябины в саду. Шум начинавшегося ливня убаюкивал Дашутку, заставил ее забыться в горячечном сне. И тогда приснился ей Алешка. Он шел к ней в залитой кровью голубой рубашке, в которой ездил венчаться. Зубы его были оскалены, как у мертвеца. Он шел и размахивал похожей на серп сверкающей шашкой.
– А, так ты рада, что меня убили?.. Рада, что мое сердце черви сосут?.. Так вот же тебе… – Он взмахнул шашкой. Шашка коснулась ее вскинутых в ужасе рук.
Она проснулась. Сердце билось редкими, сильными толчками, тело покрывала испарина. И тогда ей показалось, что она умирает. Она рванулась с кровати, подбежала к окну. За окном дымился серый рассвет. С крыши стекала и гулко шлепалась о плиты фундамента свежая дождевая вода. Дашутка распахнула окно, жадно вдохнула свежий воздух и скоро успокоилась.
К утреннему чаю пришла она на кухню, повязанная черным платком. Федосья и Милодора вяло прибирались в кути. Сергей Ильич, обрюзгший, с всклокоченными волосами, сидел за столом. Стакан давно остывшего чая стоял перед ним. Поглядев на Дашутку заплаканными глазами, горько скривив губы, он глухо спросил:
– Ну, как ты теперь, Дарья? С нами будешь жить или к отцу уйдешь?
– Если не выгоните, у вас останусь.
– Что же мне тебя выгонять? Живи. Обижать тебя не буду и другим не дам.
Но недолго после этого прожила Дашутка в чепаловском доме. Через месяц стало в Мунгаловском известно, что в Нерчинский Завод вступили семеновские войска. Узнав об этом, сорвал Сергей Ильич со стены берданку и сказал Никифору с Арсением:
– Кончилась большевистская власть. Теперь мы начнем за Алексея расплачиваться. Пойду суд-расправу наводить. Берите ружья. Начнем с Сенькиной бабы и ее выродков.
– Я не пойду, – заявил Арсений.
– Что? – заорал Сергей Ильич. – Да как ты смеешь меня не слушаться! Мое слово – закон для тебя. Живо собирайся, а не то изобью, как собаку!
Арсений нехотя стал собираться. Тогда вмешалась Дашутка:
– Да чем же Алена-то виновата? За мужа она не ответчица.
– Не учи! – огрызнулся Сергей Ильич. – Не твоего ума это дело. Пошли, – скомандовал он сыновьям.
Тогда Дашутка встала в дверях, загородив им выход:
– Опомнитесь, батюшка… не виновата Алена!
Не говоря ни слова, Сергей Ильич размахнулся и ударил Дашутку прямо в лицо. Она отлетела в угол, ударилась затылком о стену и растянулась на полу. Пока отхаживали ее бабы, Чепалов, кликнув по дороге Архипа Кустова и Платона Волокитина, подошел к избе Семена Забережного. Алена увидела их, когда они вошли в ограду, и поспешила закрыть на засов сенную дверь. Чепалов толкнулся в дверь, но, видя, что она заложена, бросился к окну, вышиб его ударом приклада и полез в избу. Алена подбежала к окну, замахиваясь топором, истошно крикнула.
Увидев над своей головой занесенный топор, Чепалов кубарем свалился с подоконника на завалинку. В ту же минуту Никифор вышиб второе окно, в два прыжка очутился в избе и бросился на Алену. Вырвав топор, схватил ее за косы и поволок в сени. Платон кинулся к нему на помощь. Алена, обезумев от боли и ужаса, вцепилась руками в дверной косяк, ногами уперлась в порог. С трудом оторвали они ее от косяка, под руки вытащили на крыльцо и сбросили вниз по ступенькам под ноги Сергею Ильичу и Архипу, которые с матерщиной стали пинать и топтать ее.
Услыхав Аленин крик, стали сбегаться в ограду казаки и бабы. Одним из первых прибежал Северьян Улыбин.
– Что же ты делаешь? Постыдился бы беззащитную бабу терзать! – закричал он на Сергея Ильича.
Тот повернулся к нему и, грозя кулаком, прохрипел:
– Ты в заступники не суйся, а то и с тобой расправимся. У тебя тоже сын совдепщик!
– На, хоть сейчас убивай! Убивай, если совесть тебе позволяет, – шагнул к нему Северьян.
– И убью! – вскинул Сергей Ильич берданку.
В это время прибежал запыхавшийся Каргин. С ним были брат Митька и Прокоп Носков. Каргин выхватил шашку и бросился на Сергея Ильича:
– Брось берданку, старый дурак, а то рубану!
Решительный вид его заставил Чепалова отпустить берданку и невольно попятиться. Но вдруг в новом приливе бешенства он пошел на Каргина:
– Ты что, Елисей, горя моего не понимаешь? Какой черт принес тебя сюда!
– Горе твое я понимаю. А вот глупости потакать не буду. Не дело ты затеял. Алена за Сеньку не ответчица, – громко, чтобы слышали все, добавил Каргин. – И
