от правительства сохранения самостоятельной, независимой от Москвы ДВР! Не надо нам чекистских подвалов и чрезвычаек!..
Едва толпа поняла, чего хочет оратор, как сразу же стала редеть и рассеиваться. Воровато оглядываясь по сторонам, хорошо одетые люди спешили на всякий случай убраться подальше. Скоро около оратора остались какие-то подростки, дряхлый старичок в белых фетровых ботах и Гавриил. Даже Гошка куда-то скрылся.
Увидев, что слушателей почти не осталось, оратор смутился и умолк. Старичок воспользовался этим и насмешливо крикнул ему:
– Не тех агитируете, гражданин Трупп! Вы на площадь поезжайте. А здесь ничего не выйдет. Здесь неорганизованные…
Оратор с такой смешной фамилией, как оказалось, знал старичка. Он укоризненно бросил ему:
– Значит, и вы здесь, Алексей Кириллович? Тоже пришли воссоединения требовать? Не ожидал я этого от вас, не ожидал…
Задиристый старичок не остался в долгу.
– Плевать мне, ждали вы или не ждали! – закричал он резким дрожащим голосом. – Я всегда считал ваш «буфер» пустой и недолговечной затеей. Я не большевик, но я русский человек. Жить в этой дыре в отрыве от России мне тошно. Это не жизнь, а прозябание. Вы порочите Советскую Россию, а я считаю, что какая бы она ни была, но хуже прежней не будет… Вот так-то, уважаемый!..
– Вы просто выжили из ума! – прошипел оратор. – Вы старая… – Закончить он не успел. С противоположного тротуара к пролетке метнулся с палкой в руках Гошка. Он огрел палкой извозчичью клячу раз, другой и третий.
Кляча дернулась, рванула вперед. От неожиданности извозчик, стыдливо прятавший лицо в воротник тулупа, едва усидел на козлах. А Трупп не устоял на ногах и вывалился из пролетки. Рявкнув по-медвежьи от боли и возмущения, вскочил он и понесся догонять пустившегося наутек извозчика.
Разъяренный Гошка грозил вслед убегающему Труппу и кричал:
– Держи его!..
А подростки на тротуаре свистели и улюлюкали…
– Гошка! Черт ты этакий! Чего это ты развоевался здесь? – кинулся к Гошке откуда-то появившийся Чубатов. – Я только, паря, подошел сюда. Гляжу, а тут ты воюешь. С чего ты разбушевался?
– А ты разве не слыхал, что тут этот тип говорил?
– В том-то и дело, что не слыхал. Иначе бы тоже ввязался.
Гошка бросил палку и подошел к старичку, который все еще продолжал возмущенно и презрительно фыркать.
– Что это за тип, папаша, был?
– Это, батенька, лидер правых эсеров, член Нарсоба. Тебе бы, батенька, надо было его палкой-то… Лошадка тут не при чем.
– Рук об него марать не хотелось… У него что, в самом деле такая смешная фамилия?
– Да, да! – расплылся в улыбке старичок. – Фамилия, можно сказать, символическая и для него, и для господ эсеров.
Чубатов тем временем спрашивал Гавриила:
– Что такое, паря, происходит? Я никак понять не могу. Переворот затеяли, что ли?
– Какая-то манифестация, а не переворот.
– Манифестация! Ну тогда без переворота не обойдется. Значит, «буфер» свергать будут. В семнадцатом году в Петрограде тоже началось с манифестации, а потом слышим-послышим – царь с престола слетел. Вот попомни мое слово, что и здесь тоже будет…
– Здесь же царя-то нет?
– Зато министры найдутся, которые против советской власти.
От вокзала донеслись звуки духового оркестра. Они ширились и росли. Рассеявшаяся было публика снова затопила весь тротуар у театра.
– Идут! – раздались взволнованные голоса.
Послышался тяжелый и мерный топот множества ног. Все застыли в нетерпеливом ожидании, и Гавриил понял, что сейчас он увидит рабочих.
Прошли томительные минуты, и вот надвинулась, затопила всю улицу от края до края живая река. Сперва Гавриил увидел высоко поднятые красные знамена, а потом здоровенных, как на подбор, знаменосцев. Это были молодые, сурово-торжественные парни, в одинаковых ватных телогрейках и шапках-ушанках. Чуть покачивались и подрагивали древки знамен в их вытянутых вперед, сильных мускулистых руках. Презирая мороз, они шли без рукавиц. Рукавицы были пренебрежительно заткнуты у них за кушаки и ремни.
– Черновские!.. Шахтеры… – сказал кто-то за спиной у Гавриила.
Следом за знаменосцами, крепко отбивая шаг, шли пожилые, с бравой солдатской выправкой, люди с винтовками на ремнях. Вился над ними белый пар, по пояс застилала их взбитая сапогами песчаная пыль. Шеренга за шеренгой выплывали они из мглы, и Гавриил видел серьезные, преисполненные решимости лица, то сумрачно насупленные, то веселые.
– Почему они с винтовками? – спросил он у Гошки. Но ответил ему не Гошка, а кто-то другой:
– Все это бывшие красногвардейцы и партизаны.
Крайним в одной шеренге шел гигантского роста широколицый и седоусый шахтер в косматой черной шапке. У него озорно и молодо блестели озаренные внутренним светом глаза. Проходя мимо Гавриила, он не удержался и почему-то подмигнул ему. Потом сильным, слегка хрипловатым голосом затянул:
Долго в цепях нас держали,
Долго нас голод томил…
Люди в шеренгах радостно вздрогнули, подтянулись и слаженно подхватили сотнями голосов:
Черные дни миновали,
Час искупленья пробил.
Обретая в этой поддержке новую силу, еще уверенней и красивей продолжал запевать седоусый:
Свергнем могучей рукою
Гнет роковой навсегда.
И вся колонна клятвенно подтвердила воедино слитыми, полными торжества и силы, голосами:
И водрузим над землею
Красное знамя труда…
Еще не улеглась поднятая шахтерами пыль, как появилась другая колонна. И опять кто-то не выдержал, во всеуслышание сообщил:
– Дальний вокзал!.. Деповские…
Увидев запрудивших тротуары зрителей, деповские, выравнивая ряды, пошли широким пружинистым шагом. Тотчас же над одетыми в черные шинели и дубленые полушубки шеренгами всплеснулся звонкий, дрожащий от нетерпения тенор:
Слушай, рабочий!
Война началася,
Бросай свое дело,
В поход собирайся.
А потом грянул обжигающий душу припев:
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И как один умрем
В борьбе за это.
Неотрывно и жадно вглядывался Гавриил в проходивших мимо молодых и старых, в усатых и безусых рабочих, в женщин и девушек, в подростков с запрокинутыми набекрень шапками, с горящими озорством и задором глазами. Он видел, что люди шли с большой охотой и удовольствием.
– Теперь нам надо к Нарсобу! – сказал Гошка. – Самое интересное там начнется… Вот, товарищ Чубатов, до чего дожили. Разве думали мы в заграничном госпитале такого дождаться?
– Мы еще и не этого дождемся, – ответил ему Чубатов. – Мы народ крепкий, мы до мировой революции доживем. Как ты, Ганька, думаешь?
Гавриил не успел ответить Чубатову, как рядом раздался чей-то насмешливый голос:
– Далеко загадываешь, гражданин!
– Ничего не далеко, – закипятился Чубатов. – Теперь дело пойдет. Объединимся с Россией, оправимся и такую житуху
