Иди, иди… – и Прокоп подтолкнул его, но тут же потянулся в карман за кисетом.
* * *
Назавтра Андрей Григорьевич на верстаке под сараем долго обтесывал и выстругивал лиственничные брусья – один потолще и подлиннее, другой покороче и потоньше, и два совсем маленькие. Потом сколотил из этих брусьев восьмиконечный крест и врезал в него маленькое медное распятие. Покончив с работой, кликнул из избы Романа и Ганьку.
– Унесешь на себе за речку? – спросил он Романа, показывая на крест.
– Донесу. А зачем нести его туда?
– Там русского человека убили. Братская кровь там пролилась. Вот и поставим мы крест на той крови, по старому христианскому обычаю.
– А не нагорит за это от атамана?
– Пускай нагорит, а крест я поставлю.
Не сказав больше ни слова, поднял Роман на плечо крест. Ганьке Андрей Григорьевич приказал взять лопату, и пошли они гуськом за речку. Впереди шел, опираясь на суковатый посох, старик, за ним Ганька, а за Ганькой тяжело ступал Роман с крестом на плече.
Среди зеленых болотных кочек, где густо цвели яркие желтые цветы болотной калужницы, поставили Улыбины этот простой деревянный крест на могиле Сохатого. И долго стоял он там, навевая печаль на сердце каждому проезжему и прохожему.
11
Когда Чепаловы возвращались из Нерчинского Завода, у перевала к Мунгаловскому нагнал их станичный атаман Михайло Лелеков на взмыленной тройке. Он торопился куда-то по делу, в руках у него была насека в кожаном буром чехле. Поравнявшись, белоусый, невысокого роста, крепыш Лелеков прыгнул из тарантаса, рысцой подбежал к Чепаловым, поздоровался за руку.
– Куда это гонишь? – полюбопытствовал Сергей Ильич.
– К вам, паря, в Мунгаловский. Гости нынче у вас будут. Надо насчет ужина и квартиры покумекать.
– Что за гости?
– Сам атаман отдела катит.
– Вот как! А по какой надобности?
– Места осматривать будет. Если окажутся подходящими, так у вас в этом году шибко весело будет.
– С чего бы это?
– Летние лагеря устроят. От наказного из Читы распоряжение вышло. Будут казаков со всего отдела обучать.
– Гляди ты… Громкая новость. А насчет квартиры того… наказной может у меня остановиться.
– Вот и хорошо. А я только хотел тебя об этом просить.
– Чего же просить… Пожалуйста, с полным удовольствием.
– Значит, одна гора с плеч. Теперь только о встрече забота. Он ведь вот-вот будет. Распек меня нынче здорово: «Поезжай, говорит, распорядись. Я через час после тебя выеду, поэтому, говорит, изволь поторопиться». Садись-ка, Сергей Ильич, ко мне, да погоним. Алеха и один доедет.
– Поедем, поедем, раз такое дело…
Конные десятники переполошили поселок от края до края. Вскоре у окон чепаловского дома собралась большая толпа по-праздничному одетых казаков и казачек. Босоногие ребятишки громоздились на заплотах и крышах. Каргин с тремя Георгиевскими крестами на черном долгополом мундире выстраивал почетный караул из отборных здоровяков. Правофланговым стоял в карауле Платон Волокитин, выпячивая крутую могучую грудь. Рядом с ним поглаживал лихо закрученные кверху усы Епиха Козулин. За Епихой исподлобья поглядывал на толпу Герасим Косых в новой, с желтым околышем фуражке с чужой головы. Возле него покашливал, прочищая глотку, бравый Петрован Тонких. Дальше хмуро отворачивались друг от друга два давних недруга: Никифор Чепалов и Семен Забережный.
Далеко за Драгоценкой, на выезде из березового леска, у седловины пологого перевала, взвихрилась густо пыль и лениво поползла над дорогой.
– Едут! – дружно вырвался крик из десятков глоток.
Черными маленькими мячами катились далекие тройки под гору.
– Мать моя, сколько их! – изумился Никула Лопатин. – Одна, две, три, четыре… – начал считать он вслух.
– Помолчал бы, – огрызнулся на него Каргин. Скрипнув сапогами, обратился он к почетному караулу: – Ну, посёльщики, держись. Не подкачай, посёльщики…
– Да уж постараемся, – ответил за всех Платон.
Последняя тройка спустилась в речку, перемахнула на этот берег и помчалась по улице. Скороговорка колокольцев донеслась оттуда.
Каргин запел срывающимся голосом:
– К-а-р-а-у-л… – И, помедлив, оборвал: – Смирно!
Замерли казаки, ойкнули приглушенно казачки. Рыжебородый красавец кучер в голубых широченных штанах с лампасами круто осадил лихую тройку, запряженную в щегольский, на рессорном ходу тарантас. Розоватые хлопья пены упали из разодранных удилами конских ртов. Вздрогнули последний раз колокольцы под дугой. Михайло Лелеков с рукою под козырек подскочил к тарантасу. Грузноватый, с генеральскими молниями на погонах атаман отдела Нанквасин поднялся ему навстречу. Пухлой рукой протирая пенсне, выслушал рапорт, бросил:
– Хорошо, хорошо…
Невидящим взглядом скользнул по толпе, шагнул к почетному караулу:
– Здорово, братцы!
– Здравия желаем, ваше превосходительство! – зычно гаркнули в ответ.
Слова слились, и получилось что-то несуразное, грохочущее, совсем как у чепаловского волкодава.
– Молодцы, братцы!
И снова дикий вопль:
– Рады стараться!..
В воротах, низко кланяясь, встретил атамана с хлебом-солью на узорном подносе Сергей Ильич. Нанквасин милостиво поздоровался с ним за руку и прошел в дом.
У распахнутых настежь чепаловских окон весь вечер толпился народ. Грозный гость потребовал песенников. Набралось их человек шестьдесят, добрая половина из которых не пела.
Платон Волокитин, заложив руку под щеку, запевал:
Во Квантуне так, братцы, ведется, —
Пей – ума не пропивай.
И сильные голоса подхватывали тягучее, выстраданное:
Кто напьется, эх, да попадется —
На себя тогда пеняй.
И лилась, звенела, брала за сердце родившаяся на кровавых маньчжурских полях грустеба-песня. Хорошо ее пели мунгаловцы. Пригорюнился у набранного стола Нанквасин, поник головой, растревоженный задушевной песней. Сергей Ильич расщедрился. Песенникам подали по стакану водки. Выпили они, крякнули, прокашлялись и весело завели разгульное, подмывающее пуститься в пляс:
А вы, сашки-канашки мои,
Разменяйте-ка бумажки мои,
А бумажки все новенькие,
Двадцатипятирублевенькие.
Не вытерпел Петрован Тонких, хлопнул в ладоши и пустился в лихую пляску. Оживились казаки и грянули пуще прежнего.
С юга шла гроза. Частые молнии доходили до самой земли. При каждой вспышке их на мгновение становились видными курящиеся вершины далеких сопок, тальники на берегах Драгоценки. Мягким зеленоватым светом заливало притихшую улицу. И когда умолкали песенники, был слышен ворчливый гром и шорох речки на каменных перекатах…
Предвестники близкого ливня – седые облака – заклубились над улицей. Как соколы в поединке, сшибались они в вышине, протяжно шумя. Громовые раскаты накатывались на поселок. Один за другим торопливо покидали палисадник казаки, спеша домой.
Утром атаман отдела в сопровождении адъютантов, Лелекова и Каргина, верхом на белоногой породистой кобылице выехал вниз по Драгоценке. Осмотр не затянулся. Правобережная сухая и широкая луговина за капустными огородами низовских
