и вилками капусты. Затхлой сыростью шибануло ему в нос. Разостлав потник, он прилег на него.
Дашутка металась по зимовью и кидала под нары все, что можно, чтобы лучше укрыть его.
За дверью послышались шаги. Дверь со скрипом распахнулась, и сквозь клубы морозного воздуха Роман увидел красные Епифановы унты , потом услыхал его простуженный голос:
– Доброго здоровья, Дарья!
– Здравствуй, тятя. Что это ты так рано?
– За дровами поехал… Ну, рассказывай, как живешь тут, девка.
– Слава Богу, живу.
– А я, дай, думаю, заеду, погляжу, как вы тут управляетесь. Угости-ка меня чайком. Погреюсь да поеду.
Пока Епифан пил чай, вернулись с водопоя старики. Они загнали скот во дворы, и оба зашли в козулинское зимовье. Вместе с ними забежала небольшая собачонка и улеглась у порога, умильно поглядывая на стол, где не самом краю лежал кусок хлеба. Роман притаился. Эта пустолайка была теперь для него опаснее целой стаи волков.
– Ну как, не замерзли еще, Божьи прапорщики? – спросил Епифан стариков.
– Пока ничего, Бог милует… А морозы и впрямь несусветные. Прорубь нынче за ночь так заморозило, что едва продолбили.
– Погрей и нас, Дарья, чайком, – попросил старик Козулин и, прокашлявшись, обратился к Епифану:
– Что в поселке новенького?
– Новенького?.. Сегодня ночью Ромашку Улыбина ловили.
– Да разве он живой?
– Живой, мать его в душу! Заявился откуда-то домой. Мылся в бане, а его Никула Лопатин и углядел. А у Никулы язык, что осиновый лист, – во всю погоду треплется. Сболтнул бабе, а та и пошла звонить. Узнал об этом Сергей Ильич – и к атаману. Заставили идти того арестовывать Ромашку… Семь человек ходили к Улыбиным. Пятеро в избу кинулись, а двое у крыльца остались. А Ромашка не дурак. Он, оказывается, в сенях за дверью стоял. Как те пробежали мимо него в избу, он и махнул на улицу. Арсюху Чепалова сбил с ног, а у Пашки Бутина медвежья хворость приключилась. Пока Арсюха подымался, он ведь тоже тетеря добрая, Ромашка в огороды сиганул. Ну а там ищи свищи. Стреляли в него, да не попали.
– Молодчага парень, – похвалил Романа старик Мунгалов. – Ведь совсем вьюноша, а гляди ты каков – от семерых ушел. Весь в деда. Дед у него в молодости тоже беда проворный был. Только я да покойный сват Митрий и могли устоять супротив него.
Старик Козулин пожалел Романа:
– Куда он, бедняга, в такую стужу денется? Все равно, однако, поймают.
– Ежели домой сунется – сразу изловят. За домом крепко доглядывают. А прийти он всяко должен. Захочет коня своего взять.
– Без коня, конечно, он человек пропащий.
– Коня ему теперь воровать надо. Того, на котором он приехал, в станицу отвели.
Огорченный этой вестью, Роман неосторожно пошевелился в своем убежище. Собачонка учуяла его и зарычала. Потом забежала под нары, принялась лаять. Совсем близко от Романа сверкнули ее глаза. Епифан удивленно сказал:
– На кого это она брешет?
– Крысу, должно быть, учуяла, – сказал старик Козулин, а Дашутка поддержала его:
– Сегодня утром я двух крыс видела. Расплодилось их столько, что ничего доброго под нары нельзя положить.
Собачонка лаяла все громче, все злее. Один из стариков глубокомысленно заключил:
– Должно быть, прижучила крысу в угол, а взять боится.
– Да вытури ты ее, Дарья, к черту. Совсем оглушила.
Дашутка схватила клюку, принялась бить собачонку и два раза задела Романа. Собачонка с жалобным визгом выскочила из-под нар. Епифан раскрыл дверь и пинком выбросил ее из зимовья, а Роман потирал ушибленный бок и ждал, что будет дальше.
– Ну, отогрелся, поеду, – сказал Епифан, надел шапку, рукавицы и вышел из зимовья. Следом за ним ушел к себе старик Мунгалов. Немного погодя, поднялся и старик Козулин, сказав Дашутке, что идет поправлять городьбу в овечьем загоне. Дашутка проводила его и с раскрасневшимся лицом заглянула под нары.
– Жив еще?
– Живой, только взмок весь.
– Давай, выходи. У меня щи сварились, покормлю тебя щами… А я клюкой тебя не ударила?
– Нет, – соврал Роман, вылезая из-под нар.
Дашутка вытащила из печки горшок, налила Роману миску щей, а сама стала смотреть в окошко, чтобы предупредить его, если появится еще кто. Соскребая со стекла узорный иней, с плохо скрытой заботой спросила:
– Что теперь делать будешь?
– И сам не знаю. Без коня я все равно, что без ног. Пойду, видно, коня добывать.
– В такую-то стужу, да в такой одеже… Нет уж, поживи-ка лучше день-другой у меня под нарами.
– С тоски помру.
– Не помрешь, – рассмеялась Дашутка, – а там что-нибудь придумаем.
Вечером, когда старика снова не было в зимовье, Роман сказал Дашутке, что он ночью уйдет.
– Как хочешь, не удерживаю. Только подумай, куда идти-то. Ведь погибнешь.
– Может, и погибну, только под нарами торчать мне совестно.
– Нашел чего стыдиться… Ты потерпи, я обязательно что-нибудь придумаю ради старой дружбы.
Старик вернулся на этот раз с надворья расстроенный.
– Беда, девка, – хрипло сказал он. – Ночью большой буран будет, а у нас Пеструха совсем натяжеле. Вот-вот отелится. Ежели случится этой нынешней ночью, можем теленка потерять. Прямо не знаю, что делать.
Дашутка, подумав, предложила завести корову на ночь в зимовье. Старик ответил, что делать это неудобно – зимовье чужое.
– Да что ему сделается, зимовью-то? – убеждала его Дашутка. – Настелим подстилки побольше, а убирать за Пеструхой я сразу буду.
– Схожу посоветуюсь с Парамоном, – сказал старик и пошел к Мунгалову. Вернувшись, приказал Дашутке: – Загоняй корову в зимовье. Парамон говорит, что беды не будет, ежели и поживет там с недельку.
Дашутка обрадовалась, быстро оделась. Уходя, с порога сказала, что затопила в зимовье печку, чтобы корове совсем хорошо было.
Ночью, когда Роман уже спал, Дашутка залезла под нары, разбудила его:
– Вылезай, я тебе другую фатеру нашла.
В зимовье было темным-темно. В трубе завывал дикими голосами ветер, стекла в окне дребезжали. Дашутка взяла Романа за руку и, попросив ступать потише, повела за собой. За дверью их сразу встретил не на шутку разгулявшийся буран. С трудом добрались они к стоявшему на отшибе зимовью. Корова, редко и шумно вздыхая, жевала сено. Дашутка потрепала ее по шее, прошла к окошку, завесила его соломенным матом и, посмеиваясь, обратилась к Роману:
– Здесь теперь жить будешь. Дверь я на замок закрою, ключ себе возьму. Когда дедушка сюда придет, отсиживайся под нарами, а в остальное время хоть пой, хоть пляши. Вон постель твой, – показала она в угол на охапку соломы. Затем подкинула в печку дров, привернула в лампе огонь и собралась уходить.
– Может, проводить тебя? Ведь на улице
