А у нас, паря, беда. Дед-то твой помирает, – сказал Северьян, пропуская его вперед себя на кухню. – Расстроился он шибко в ту ночь, как тебя изловить хотели, и назавтра же расхворался. Однако до утра не доживет. Хорошо ты сделал, что заехал. Ведь старик-то последнее время только о тебе и говорит.
Не раздеваясь, Роман прошел в горницу, едва освещенную привернутой лампой. Андрей Григорьевич лежал на кровати, стоявшей напротив печи в переднем углу. У изголовья сидела заплаканная Авдотья. Она молча поцеловала Романа и позвала Андрея Григорьевича:
– Дедушка, ты слышишь, дедушка? Роман приехал.
Роман подошел, сдерживая слезы, к кровати. Заросшая седым волосом грудь Андрея Григорьевича тяжело поднималась и опускалась. В ней что-то хрипело и булькало. Роман склонился и поцеловал деда в матово-белый лоб. От прикосновения дед очнулся и повел затуманенными, далекими от всего глазами.
– Это, тятя, Роман. Проститься он заехал, – сказал Северьян.
– А-а… – протянул Андрей Григорьевич, и глаза его приняли осмысленное выражение. Авдотья и Северьян помогли ему приподняться на постели. Задыхаясь, выговаривая с трудом каждое слово, он заговорил:
– А я думал… не повидаю, помру… Спасибо. Мой наказ тебе – верой и правдой служи… народу… земле родной, – и совершенно обессиленный откинулся навзничь.
Лицо его стало синеть, дыхание становилось все более прерывистым. Роман думал, что это уже конец. Но Андрей Григорьевич еще отдышался и поманил его к себе слабым движением костлявой руки. Он хотел что-то сказать ему. Роман заметил это только по движению его губ. Однако слов уже нельзя было разобрать. Роман опять поцеловал деда в уже холодеющий лоб и вдруг услышал, что дыхание его прекратилось. Напрасно ждал он нового вздоха, его не последовало. Оставаться он дольше не мог – на улице начало светать, и утренняя зарница блестела над белыми сопками на востоке.
– Уезжай, Роман, уезжай, Бог с тобой. Как-нибудь без тебя похороним дедушку, – торопила его мать, а отец уже накладывал в ковш горячих углей из загнетки и сыпал в них ладан, чтобы окадить оставившего мир Андрея Григорьевича…
С тяжелым сердцем уехал Роман из дому. Со смертью деда оборвалась в его сердце еще одна нить, связующая его с Мунгаловским, и теперь он, больше чем когда-либо, был готов на борьбу ради того великого дела, за которое погибли Тимофей, матрос Усков и многие, многие сотни других.
На второй день к вечеру он был уже снова в своей лесной коммуне, население которой значительно увеличилось. Из Курунзулая переселились в нее призывных возрастов казаки, не хотевшие служить Семенову.
30
На самой Масленице приехал в Мунгаловский новый станичный атаман Степан Шароглазов. Остановился он у Сергея Ильича и вечером вызвал к себе Каргина. Тот уже знал, что предстоит какое-то неприятное объяснение, раз Шароглазов не захотел остановиться у него. Поэтому шел Каргин на свидание с Шароглазовым в самом дурном настроении.
Был морозный и ясный вечер. Чисто выметенные улицы, нежно розовеющие в сумеречном свете, были полны катающихся ребятишек, разнаряженных парней и девок. Парни были в белых, черных и сизых папахах, девки – в пуховых цветных полушалках и шалях. В одном месте плясали они под гармошку лихого «Камаринского», в другом – водили во всю улицу хоровод. Всем было весело. Каргин, шагая по широкой улице, жалел, что время праздничных утех для него навсегда миновало. Завидев его, парни и девки умолкли и расступились, давая ему дорогу.
У Чепаловых только что зажгли в столовой большую висячую лампу. Проходя по ограде мимо еще не закрытых окон, он увидел в столовой Шароглазова и Сергея Ильича с сыновьями. Они сидели вокруг кипящего самовара. Сергей Ильич что-то рассказывал Шароглазову, и выражение лица у него было злое. Шароглазов, слушая его, прихлебывал чай из стакана, сдержанно посмеивался и покручивал левой рукой свои пышные усы. «На меня наговаривает, не иначе», – решил Каргин и расстроился пуще прежнего. Войдя в дом, он разделся никем не замеченный, потер руки и с решительным видом вошел в столовую. По наступившему неловкому молчанию понял, что разговор шел о нем.
– Ну вот, он и сам пожаловал, – сказал Шароглазов и сразу спросил: – Что же это творится у тебя тут, Елисей?
– Не знаю, о чем речь. Объясни.
– Какого черта Ромку Улыбина поймать не мог?
– Ромку? – усмехнулся Каргин. – Потому и не поймали, что он оказался умнее и проворнее, чем мы думали.
– А вот Сергей Ильич говорит, что его по твоей милости не поймали. Наобум ты пер.
– Не спорю. Да только я не думал, что такими трусами окажутся те, что у крыльца стояли…
– Что на других кивать! – сердитой скороговоркой перебил его Сергей Ильич. – Против своей воли шел ты его ловить и ловил от этого спустя рукава. Вот что я тебе прямо в глаза скажу.
– Вон как! – вспыхнул Каргин. – Ну, раз так, значит надо меня из атаманов ко всем чертям вытуривать.
– Вытуривать не вытуривать, а вежливо попросить, чтобы сам ушел с этой должности, – самодовольно рассмеялся Шароглазов и сразу же перешел на сухой служебный тон. – Мне, брат, насчет тебя в отделе прямо сказали: снять и даже расследовать все твое поведение в этом смысле. Но расследовать я ничего не собираюсь. Не хочу срамить тебя перед обществом. Поэтому давай созывай сходку и заявляй, что по состоянию своего здоровья или, скажем, хозяйства исполнять атаманскую должность больше не можешь.
«Хорошо, что ты еще не знаешь, как я баргутов рубил, тогда бы по-другому, пожалуй, заговорил», – подумал Каргин и сказал:
– С удовольствием это сделаю. В атаманстве мне немного радости. Хоть сегодня же приму свою отставку.
– Да, да… Именно сегодня. В станице у меня уйма всяких дел, к утру я обязательно должен быть там, а мне хочется побывать на вашей сходке, чтобы поддержать твою просьбу.
– Ты, что же, думаешь, что без тебя меня могут не сменить?
– Народ у вас упрямый. Так что очень свободно твою просьбу могут без внимания оставить. А это, брат, никак невозможно, раз категорически приказано снять тебя.
– Вон, значит, какие теперь порядки-то! Выходит, общество не может выбрать того, кто ему по душе? Что-то не по-казачьи получается. Даже при царе этого не было.
– Царь-то нас всех своими верными слугами считал. А теперь дело другое. На всех казаков полагаться нельзя. Станет у вас верховодить голь перекатная и наведет такое братство и равенство, что тошно нам станет. Ты, вместо того чтобы подковырками заниматься, об этом подумай.
– Правильно, Степан Павлович, – поддержал Шароглазова Сергей Ильич. – Чтобы не повторился восемнадцатый год, надо многих к
