отдергивая руку.
Геддон ринулся к отрубленной голове и в недоумении стал кружить вокруг нее. Затем он сел поблизости и громко, по-волчьи завыл. Охраняя хозяйку, он весь перепачкался в ее крови.
Джейн и Элизабет бросились к ступенькам. Они забыли клятву, данную госпоже. Ведь ее тело сейчас пытались осквернить. Но им обеим преградили путь:
– Нет. Туда нельзя!
– Мы должны позаботиться о ней. Мы обещали…
– Ваши обязанности перед ней закончились.
Настоятель вспрыгнул на эшафот и схватил Геддона. Он сунул морду собачки в лужу крови и старался заставить ее пить эту кровь.
– Вспомните, что предсказывал Нокс: собаки будут пить ее кровь! – вопил он. – Пей, шавка!
Но Геддон, рыча, вцепился в запястье настоятеля.
– Проклятая зверюга! – завопил он, отпуская Геддона.
Паулет взял голову Марии и, положив ее на бархатную подушку, выставил в открытом окне напоказ людям, находившимся снаружи.
Но все шло не так, как должно было идти. Это была голова не Марии, а какой-то незнакомой старухи. Граф Шрусбери продолжал плакать. Мария не испугалась эшафота и не выглядела сломленной при виде его. Напротив, она была спокойна и счастлива. И неожиданно возможность доложить королеве Елизавете, что ее главный враг уничтожен, стала казаться ему не столь заманчивой.
Все получилось не так, как ожидалось.
Они забрали ее распятие, ее молитвенник, ее испачканные кровью одежды и все вещи, которых она касалась, и вместе с плахой сожгли на костре во дворе замка. От Марии не должно было остаться никаких следов, никаких воспоминаний. Земная жизнь королевы Шотландии подлежала полному забвению.
Однако осталось тело самой королевы, которое не могло исчезнуть просто так. Остались свидетели казни, которые перескажут все подробности множеству людей. Осталась память о том, как Мария ушла из жизни. Сохранились все места, где она жила, люди, которых она знала, сын, которого она родила. Рассказы о той смерти, которую она только что приняла, также произведут большое впечатление. Чем тщательнее власти сжигали все вещи, имевшие отношение к эшафоту, тем дороже становились оставшиеся реликвии. По мере того как огонь поглощал темно-красное платье Марии, где-то в замке драпировки с ее девизом «В моем конце – мое начало» обретали новую жизнь.
Глава 32
Adoro, imploro Ut liberes me.
«Я умоляю Тебя дать мне свободу».
Теперь дух Марии, отделившись от тела, образовал множество Марий Стюарт, которые разлетелись по различным поместьям и проникли в сознание многих людей.
Прекрасная, юная душа возвратилась во Францию. Она полетела в Реймс и наконец увидела могилы матери, любимой тети, подруги Марии Сетон. Душа летала возле стены, где когда-то висело распятие из слоновой кости. Ничем больше не сдерживаемая, она подлетела к Нотр-Даму и прослушала заупокойную службу по себе.
Там, в тиши большого темного кафедрального собора, где когда-то она предстала в день своей свадьбы во всем блеске земной славы, сейчас она слышала, как старый священник, который был таким молодым во время свадебной церемонии, говорил о ней и о тех, прошедших днях:
– Многие из нас видели на том месте, где мы сейчас собрались, эту королеву в день ее бракосочетания, одетую в королевские одежды, с бриллиантами, которые сверкали как солнце, такую прекрасную, такую очаровательную, какой не было еще на земле. Эти стены были тогда украшены парчой и гобеленами, все пространство было уставлено тронами и креслами, на которых восседали принцы и принцессы, приехавшие из всех частей света, чтобы принять участие в празднествах. Улицы были заполнены нарядно одетой публикой, там происходили рыцарские турниры и поединки. Казалось, никогда за все века город не знал такого ликования, как в тот день. Тогда Мария была в зените славы.
Прошло немного времени, и все исчезло, как туман. Кто бы мог тогда подумать, что Марию ждут такие перемены и что она окажется в заточении. А ведь она сама возвращала свободу заключенным! Кто бы мог подумать, что она будет жить в бедности – она, привыкшая так щедро одарять других. Что так грубо будут обращаться с нею те, кому она раздавала награды. И наконец, что топор палача обрушится на ту, которая была дважды королевой. Кто бы мог подумать, что женщина, которая удостоилась чести разделить брачное ложе с сюзереном Франции, будет унижена и закончит свою жизнь на плахе, погибнет трагической смертью и что ее красота – одно из чудес света – увянет в тюремных застенках!
Он оглядел всех присутствующих в кафедральном соборе.
– Здесь, где она когда-то блистала во всей свой красоте и величии, сегодня траур, мы скорбим по Марии. Вместо свадебных факелов у нас в руках поминальные свечи. Мы не поем радостные песни, а горестно стенаем. Вместо рожков и гобоев мы слышим скорбный звон колоколов.
Все выглядит так, будто Бог даровал ей еще большую славу через несчастья. Другие оставляют своим преемникам заботу о постройке роскошных памятников, дабы избежать забвения, но эта королева своей смертью избежала такой участи, навечно оставшись в памяти людей!
Юная душа, тронутая этими теплыми словами, полетела дальше.
«Страшный дракон», «Гроза протестантов» полетел в Лондон и наконец узрел Елизавету. Он увидел ее горе и страдания, вызванные вестью о казни Марии. И теперь он вдруг узнал, что министры Елизаветы привели в исполнение приговор по собственной инициативе. Но это уже не имело значения. Он наблюдал за празднествами в Лондоне. Он наблюдал злобную радость людей, но и это его не тронуло.
Душа матери отправилась в Шотландию и увидела Якова, уже взрослого мужчину, одетого во все черное. Она также увидела придворных, новых людей, которых не было в те времена, когда она здесь правила. А старых, которые имели власть и силу в ее время, теперь уже не было. Но Холируд был все таким же; и Эдинбургский замок оставался прежним. Она видела графа Синклера, верхом на лошади, в рыцарских доспехах; она слышала, как Яков робко спрашивает его, разве он не получил приказ носить траур по шотландской королеве; она слышала, как кричит в ответ граф, размахивая мечом и ударяя в свои рыцарские доспехи: «Вот она – траурная одежда в память о королеве Шотландии!»
Шотландия… она не изменилась. Но теперь Мария могла любить ее.
Мария, дщерь Рима и мученица за свою веру, видела, какое широкое распространение получили брошюры о ее святости, ее портреты и поэмы о ней – едва только ее слугам удалось выехать из Англии на континент, где они и рассказывали о ее последних днях. Ее душа была тронута преданностью ее единоверцев-католиков. Но она не узнала этого прекрасного и строгого образа,
