дошел!
— На СЧС и капитан рыбу ловит.
— Правильно излагаешь, мичман. А может быть, боцманом зачислить? Там боцманом у нас женщина. Жена капитана. Спишем ее на берег, не женское это дело — рыбу ловить. Как на это дело смотришь?
— Знаю я боцмана, товарищ капитан третьего ранга. Воевали вместе. Любому мужику сто очков вперед даст! Геройская она женщина.
— Знаю. Да ведь женщина все-таки.
— По женскому делу своему она женщина, а так нет во всем свете такой, как она, товарищ капитан третьего ранга.
— Не обидишься, если спрошу?
— Спрашивайте.
— Нет ли чего между вами, мичман? Женщина-то замужем.
— За другом моим она замужем, товарищ капитан третьего ранга.
— Прости, если обидел, мичман.
— Жизнь меня обидела, счастьем не одарила.
— Ясно, мичман. Так я наложу резолюцию свою? Разрешаешь?
— Спасибо, что берете, товарищ капитан третьего ранга.
— А как тебя не взять? Нам такие позарез нужны. Флот поднимаем. Стране рыба нужна, голодно живут люди. Ну, я подписал. Ступай в третий кабинет, там тебя оформят, деньги получишь. Постой, мичман. А жить есть где?
— Найду.
— Э, нет, так не пойдет. На-ка вот тебе записку в наше общежитие. Поживешь, осмотришься, а там решишь, где и притулиться. Может, и женишься. У нас и девушек и вдов много. Война их без мужиков оставила. Такие-то дела... Ну, ступай, моряк! Ступай оформляйся, а я радиограмму отобью.
РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СРЕДНЕГО ЧЕРНОМОРСКОГО СЕЙНЕРА 236.
Подтвердите согласие зачисление в команду матросом Сысуна. Начальник отдела кадров базы «Камышовая бухта» — Кулинич.
РАДИОГРАММА НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА КАДРОВ БАЗЫ «КАМЫШОВАЯ БУХТА» — КУЛИНИЧУ.
Почему на 236 зпт если нет возможности зачислить другой СЧС тогда не возражаю. Капитан сейнера 236 — Филипушко.
РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СЕЙНЕРА 236.
Другой возможности не вижу. Только на 236. Начальник отдела кадров базы «Камышовая бухта» — Кулинич.
РАДИОГРАММА НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА КАДРОВ БАЗЫ «КАМЫШОВАЯ БУХТА» — КУЛИНИЧУ.
Согласен. Базе будем первой декаде следующего месяца. Капитан сейнера 236 — Филипушко.
Сысун подписывал какие-то бумажки, ждал, когда выпишут трудовую книжку, дадут отношение на склад получить спецовку, сапоги, теплое белье, и мысленно представлял себе Якова. Вот ему на мостик принесли радиограмму, Яков читает ее, потом требует к себе на мостик Марью, показывает ей радиограмму, они вместе читают ее и радуются: наконец-то опять они будут вместе! От этих мыслей Сысуну стало тепло и уютно в этой жизни. Он сидел и улыбался, не обращая внимания на суету, звонки, разговоры, на ругань тех, кто спотыкался о его вытянутые ноги.
Закончив свои дела в комнате номер три, Сысун нахлобучил на голову форменную фуражку, подаренную ему капитаном третьего ранга Тереховым, и, прогремев по коридору новыми ботинками, подбитыми «на память» стальными подковками старшим матросом Сашей Фроловым, постучал в дверь начальника отдела кадров.
— А, мичман! Оформился?
— Так точно, товарищ капитан третьего ранга. Так что Филипушко отбил насчет меня?
— А что он мог отбить? Очень рад, говорит, встретиться, ну и приветы горячие, как положено.
— А я что говорил! — обрадовался Сысун. — Фронтовая дружба не ржавеет.
— Это точно, мичман, не ржавеет... — вздохнул Кулинич. — Ну, отдыхай недельки полторы. Они в первой декаде придут. Отоспись, мичман, за всю свою службу.
Среди ночи Сысун проснулся от мысли, что не мог Филипушко передавать ему приветы, не мог радоваться в радиограмме. Не мог потому, что не имел права занимать эфир на приветы и восторги. Как же он, Сысун, морской человек, сразу не понял, что приврал ему начальник кадров, а если приврал, то зачем? Значит, нельзя было правду сказать, раз приврал. Сысун поднялся с койки, натянул клеши, набросил китель и вышел в коридор общежития.
Постоял у окна, медленно пошел по коридору, стараясь не греметь своими стальными подковами, дошел до общей кухни и, зачерпнув алюминиевой кружкой из ведра воды, стал пить большими шумными глотками.
7. ТРЕТИЙ РАССКАЗ СЫСУНА
И не помню, как неделю ту прожил. Очень встречи ждал.
Деньков этак через двенадцать стал сейнер 236 на якорь. Марья, как увидела меня, от радости расплакалась. А Яков улыбается, но чувствую, не рад он мне.
Марья мне: «Когда приехал? Совсем или в отпуск? Где работать станешь?» А я и отвечать боюсь: понял, что смолчал Яков ей о радиограмме. Почему смолчал?
Обнимаемся мы, целуемся, а на сердце камень лежит. Эх, думаю, кореш фронтовой, обмельчал ты, коль плохо о друге подумал. Марью я у тебя отбивать не стану, не такой я человек, чтоб счастье на чужом горе строить. Думал только, у вашего тепла и сам сердцем согреюсь.
Повел меня Яков к себе в дом, по дороге Марья и спроси, где, мол, я живу, где остановился? Отвечаю ей, что в общежитии койку дали. А она мне и говорит: «Жить теперь будешь у нас с Яковом. Нажился по казармам, угол свой иметь должен».
Гляжу на Якова, а у того желваки по скулам ходят, как пеньковые канаты узлами вяжет. Не по сердцу ему, значит, Марьина доброта ко мне пришлась. «Нет, — говорю, — родные мои, вам жить семьей, а мне к вам в гости ходить».
Выпили мы в тот вечер, вышли с Яковом на спардек, на террасу, по-вашему, значит, он и говорит мне:
— Дал я согласие на свой сейнер тебя взять.
— Спасибо, что не оттолкнул фронтовика, — отвечаю.
— Ты это брось, Сысун. Знаю, зачем пожаловал — чужое счастье покоя не дает. Только не отдам я тебе Марью, — зло так сказал, нехорошо.
— Плохо ты о Марье думаешь, Яков. Не такая она женщина, чтоб от одного к другому бегать. А приехал я сюда работать и свою жизнь устраивать. Как уж она у меня сложится — загадывать не стану, но только скажу тебе, Яков, горя вам я не принесу. Запомни это твердо.
— Хорошо, Сысун, запомнил, — отвечает он.
— Ну вот и поговорили, матрос второй статьи, — говорю ему.
— Капитан, мичман, капитан. За это время школу кончил, Сысун.
— Службу знаю, Яков. Дорогу тебе не переступлю. Дисциплине обучен.
— Вот так и будем жить, Сысун. А дружбу я помню, из одного котелка щи хлебали, не забыл, помню. — Повернулся
