мама, — ответила Лучилла. — Ждём вас на рассвете. Так до свадьбы сенатор сможет стать свидетелем усыновления Оттавия моим… его… — Девушка слегка запуталась во всех этих формальных переменах родственных связей.
— Ах, была бы жива бедная Кальпурния, — вздохнула матрона, а девушка решилась, наконец, обратиться к уважаемому гостю:
— Благодарю тебя, сенатор, за честь, которую оказываешь нам, согласившись присутствовать на свадьбе, несмотря на то что я выхожу замуж за небогатого человека.
— Но обладающего блестящим талантом, как мне говорят, что гораздо важнее социального статуса, — улыбнулся Аврелий.
Лучилла покраснела от гордости, весьма обрадовавшись добрым словам сенатора о её будущем муже.
— Останетесь поесть? Я прикажу быстренько приготовить небольшой ужин… — предложила Помпония.
Аврелий испугался: «небольшой ужин» у матроны означал по меньшей мере восемь или десять перемен, и не самых лёгких для желудка.
— Я в самом деле не могу, — спасла его Лучилла. — Мне нужно сейчас же вернуться домой и заняться последними приготовлениями. Кстати, не видели Наннион? Она куда-то пропала.
— Эта глупая служанка не очень-то тебе помогает! Я найду более подходящую, ведь теперь тебе придётся заниматься домашним хозяйством! — весело пообещала Помпония и, красуясь в сандалиях на высокой платформе, проводила к двери новую дочь.
В атриуме они встретили Наннион, не сводившую глаз с Кастора, секретаря Аврелия. Любезный вольноотпущенник, видя, какое произвёл впечатление, уже готов был решительно атаковать наивную служанку, но вовремя заметил краем глаза в конце коридора её госпожу.
Поспешно оставив свою жертву в покое, он склонился в почтительном поклоне, безупречном, но в то же время без малейшего намёка на смирение.
— Аве[5], госпожа!
Помпония снисходительно взглянула на него.
Она питала слабость к хитрому слуге Публия Аврелия, хорошо зная, как он умеет выручать хозяина из щекотливых затруднений.
— Ты здесь, наконец-то! — сказала Лучилла, обращаясь к Наннион.
Служанка поспешила отнять ладонь, спокойно лежавшую в цепкой руке Кастора.
— Я провожу твою дочь, Помпония, — предложил Аврелий. — Уже темнеет, как бы не встретился ей какой-нибудь недобрый человек.
Римские улицы были небезопасны с наступлением темноты, особенно для богатой и красивой женщины: за каждым углом могли притаиться в засаде воры и налётчики, не говоря уже о бандитских шайках, всегда готовых напасть на одинокую девушку.
— Не хотела бы я, чтобы твоё сопровождение оказалось для Лучиллы опаснее, чем путешествие в одиночку! — проворчала Помпония, хорошо знавшая склонность Аврелия к любовным приключениям.
Матрона, однако, напрасно беспокоилась. Патриций, хоть и оценил красоту девушки, не увлёкся ею. Лучилле чего-то недоставало: крупицы лукавства, может быть, капельки агрессивности или того зёрнышка безрассудства, которое способно вскружить голову такому мужчине, как он. Поэтому он без труда пообещал подруге, что доставит невесту живой и невредимой в отеческий дом.
II
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО НОЯБРЬСКИХ КАЛЕНД
В то роковое утро ещё до восхода солнца великолепный паланкин с матовыми стёклами и занавесками из тончайшего полотна медленно несли по мощёным улицам Рима восемь могучих, чернокожих нубийцев.
Рабы-глашатаи шли впереди паланкина, за ним шествовал Кастор в роскошном синтезисе[6] из гардероба хозяина, и далее следовала толпа слуг.
Верный секретарь нёс на красной подушке свадебный подарок — инкрустированную слоновой костью шкатулку, в которой находилось десять алебастровых египетских баночек с кремом, источавших густой аромат мирры и розы. Чтобы сохранить его, баночки держали в подземном леднике среди кусков льда, куда Аврелий отправлял для охлаждения свою цервезию[7].
— Ну, вот и приехали, наконец, — зевнув, произнёс сонный патриций, стараясь окончательно проснуться после раннего побуждения.
В этот предрассветный час большая часть Рима уже была на ногах и трудилась. Лавочки у ворот города открывались, а торговцы, для которых они служили ещё и домом, распахивали деревянные ставни, быстро удаляя все следы ночлега: соломенные тюфяки засовывались на антресоли, узкие кожаные раскладушки превращались в небольшие скамейки для первых покупателей, которые вскоре появятся. Столы, отмытые от остатков вчерашнего ужина, как по волшебству превращались в прилавки, доверху заполненные товарами вдобавок к тем, что висели на верёвках, натянутых с одной стороны улицы на другую.
Аврелия, известного полуночника, Парису пришлось буквально силой стащить с кровати. Заботливый управляющий был единственным из слуг, кто умел оставаться глухим к сонным ругательствам хозяина.
Понадобилось добрых два часа, чтобы искупаться, побриться и выбрать тунику, не говоря уже о времени, какого требует сложнейшее облачение в тогу, все складки которой должны быть уложены как нельзя лучше.
В таком вот безупречном виде, с пурпурной лентой — латиклавой — на самом виду, как и положено сенатору, Аврелий и вышел из паланкина перед домом Арриания.
— Аве, Аврелий! — встретил его хозяин, предлагая в знак приветствия хлеб и соль.
— Сенатор Стаций! — воскликнул красивый юноша атлетического сложения с влажными чёрными глазами и пожал ему руку уверенным жестом, не слишком заискивающим, но и не слишком нахальным, что очень понравилось патрицию. — Я слышал о твоей великолепной библиотеке…
— Оттавий, ну неужели и в день свадьбы нельзя обойтись без разговоров о библиотеке? — прервала его Помпония, подойдя в этот момент в окружении целой толпы служанок. — А где же невеста?
— Ещё готовится. Если пожелаете проследовать за мной, можем перейти к усыновлению, — предложил Аррианий, с удовольствием потирая руки.
Аврелий не спеша прошёл в таблинум, смирившись с тем, что его ждёт смертельная скука. Есть что-то раздражающее в этом учителе риторики, подумал он, что-то приторное и елейное в его нарочитой вежливости, казавшейся фальшивой, подобно вопросам — риторическим, кстати сказать, — на которые уже известны ответы.
Спустя два часа, потраченных на выслушивание Арриания и невероятно говорливой Помпонии, сенатор задался вопросом, когда же, наконец, начнётся брачная церемония. Но, увы, он ещё не знал о визите учеников.
Неожиданно из атриума донёсся какой-то громкий шум, учитель риторики поспешил изобразить на своём лице приличествующую случаю широкую улыбку, и Аврелия, который по неосторожности оказался рядом с ним, окружила целая толпа школьников в тогах с красной, как и у него, каймой в знак святости отрочества[8].
Священного, однако, у этой шайки мальчишек имелось очень мало, во всяком случае, если судить по тому, с каким исступлением они набросились на Аврелия без всякого почтения к его сенаторским знакам отличия. Начищенные до блеска невысокие сапоги с полулуниями они бесцеремонно затоптали, а безупречная тога, которую тянули во все стороны липкие руки, в один миг утратила красоту своей драпировки.
Один из мальчишек прыгнул на сенатора прямо с бюста Гомера, а другой раскачивался над ним, повиснув на шторе таблинума; третий, с густыми кудрями, ниспадавшими на лицо,
