Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

– Мышонок… он у нас в сумке сухари все грыз… А тятька и говорит: это швед царский корм ворует… Я его и поймал, привязал на веревочку и катаю по морю, а после кошке отдам.

Бойкий мальчик, не подозревая, кто перед ним, смело болтал, видя, что всех занимает его «карапь», и вынул из лаптя самого мышонка… «Вот он, шведин… ишь, юркий какой…»

Мальчик окончательно очаровал царя. Он видел в нем врожденное стремление к воде, к морю. Это самородок. Его только поддержать, выучить, направить, и из него выйдет мореходец.

– А чей ты, мальчик? Как тебя зовут? Откуда ты? – нетерпеливо спросил царь.

– Меня зовут Симкой… Нас с тятькой сюда пригнали на царскую работу… Тятька там землю роет.

Царь задумался и молча глядел на мальчика. При виде его рубищ, которых он никогда не замечал, как по привычке не замечал жалкого вида рабочих, широко загадывая обо всей России, о ее славе и могуществе, при виде дырявой кацавейки и старых порток, через которые сквозило маленькое, худощавое тело ребенка, он нервно тряхнул головой и, достав из кармана несколько серебряных монет, бросил их в лапоть.

– Это тебе и тятьке, скажи, что царь пожаловал, – сказал он отрывисто и погладил ребенка.

Мальчик оторопел и обратил на великана свои серые, светлые, испуганные глаза.

– А ты, Павел, запиши его вместе с отцом: кто и из каких волостей, – обратился он к Ягужинскому.

Мальчик по-прежнему стоял испуганно, не смея прикоснуться к лаптю.

– Возьми же деньги, Сима, не бойся… Я пожаловал их тебе, – ласково сказал он мальчику. – А ты, Данилыч, не забудь о нем…

– Не забуду, государь.

– Запиши его в мои навигаторы, в московскую школу.

– Будет по сему, государь, – отвечал Меншиков.

В это мгновение на досках, перекинутых через новый, узкий, но глубокий канал, по которым за несколько минут перед этим перебегал Симка за своим кораблем, а потом переходили царь, Меншиков и юный Ягужинский, послышался крик испуга, и что-то тяжелое бухнуло в воду…

– Караул! Караул! – послышались отчаянные крики.

В канале кто-то барахтался, беспомощно хлопая об воду руками и глухо взывая о помощи… Из воды показывается еще одна голова, потом другая… Все это отчаянно мечется, утопающие хватаются один за другого… видна последняя, безумная, молчаливая борьба из-за последнего дыхания, и все трое исчезают под водой…

Царь первый бросается спасать утопающих… Но как? Чем?

– Лодок! Багров! Сети! – кричал он громовым голосом, так что вся крепость встрепенулась, тысячи рабочих, солдат и матросов бросились к каналу, заслышав крик царя, и некоторые матросы отважно ринулись в холодную апрельскую ледяную воду…

– Лодок! Багров! – гремит голос царя. – Кто утонул?

– Доктора Лейма, государь, я опознал, – отвечает Меншиков.

– А я, государь, видел Кенигсека и Петелина, – прибавил Ягужинский.

– Господи! Какое несчастье!

Но вот и лодки с баграми… В одну из них прыгает царь с такою поспешностью, что едва не опрокидывает ее; да ему это нипочем, он любит воду.

– Государь!! Береги себя! – кричит испуганно Меншиков.

– Ищи там! Подавайся ниже!..

Лодки бьются на месте, толкутся в узком канале, словно в ступе, а утопленников все не найдут.

– Спускай ниже! Их водой несло… подайся сюда! – командует царь, бороздя воду длинным багром.

Лодки стукаются одна о другую. Меншиков постоянно повторяет, чтоб берегли царя. Берега канала усыпаны народом, который напряженно ждет… Иные крестятся.

– Кто утонул?

– Немцы, паря.

– Туда им, куцым, и дорога, – отзывается кто-то.

Наконец, багор царя зацепил что-то, тащит… Из воды показывается что-то серое… спина человеческая, а голова и ноги в воде… Приподнимается багор выше, виден затылок утопленника и черные, мокрые волоса, падающие на лицо…

– Благодарение Богу… Кенигсек, бедняжка…

Царь быстро схватывает его за шиворот и втаскивает в лодку.

– Ищи других, тут должны быть, – распоряжается царь.

– Не клади, не клади, царь-государь! – торопливо предупреждает старый матрос. – Не клади наземь, не отойдет, не откачаешь.

– Качать! Качать! – слышатся голоса.

Лодка пристает к берегу. Утопленника, словно мешок, слабо набитый чем-то мягким, с рук на руки сдают стоящим на берегу. Царь, проворно сбросив с своего громадного тела кафтан, в который можно было завернуть двух утопленников, кидает его на берег.

– Качайте на моем кафтане!.. А ты, Данилыч, обыщи его карманы, может, есть важные бумаги, государственные, запечатать надо тут же…

– Еще тащут! – дрожит толпа. – Вон, вон, матушки!

Снова из-под воды показывается что-то скомканное, перегнутое, мертвое, но еще не окоченевшее… А Кенигсека кладут на царский кафтан. Меншиков, исполняя приказ царя, опоражнивает карманы утопленника и найденные у него мокрые бумаги тут же вкладывает в небольшой сафьяновый портфель и отдает Ягужинскому.

– Запечатай тотчас и сохрани.

Кенигсека качают. Беспомощно переваливается мертвое, посиневшее тело по кафтану. Из-за спутавшихся мокрых волос, падающих слипшимися прядями на лицо, видны красивые очертания этого молодого, еще за несколько минут полного жизни лица… теперь оно такое серьезное, молчаливое, застывшее…

– Лекаря бы надо, – с беспокойством говорит Меншиков, сильно встряхивая царский кафтан.

– Да вон и лекаря тащут, – отвечает юный Павлуша, который все видит и все слышит.

Действительно, из другой лодки выносят на берег другого утопленника – это доктор Лейм… Отыскивают, наконец, и Петелина…

В трех местах на берегу канала идет энергическое качанье трех свежих трупов. Петр не спускает глаз с Кенигсека. Ему особенно жаль его, надо во что бы то ни стало оживить этого мертвеца, откачать, отнять у смерти… Она еще не успела его далеко унести… Душа его тут, близко, может быть, за теми плотно сжатыми красивыми губами… Стоит только их разжать, и они порозовеют, язык заговорит, душа скажется… Петр трогает эти губы, холодные такие, мертвые…

Кенигсек, или Кенисен, как называл его Петр, был саксонским посланником при русском дворе; а недавно, прельщенный выгодами службы в России, он поступил в русское подданство, и Петр был очень рад приобрести себе такого служаку… И вдруг, на глазах его, он погибает! Это большая потеря…

Но, может быть, он отойдет… Он так недолго был под водой… Правда, вода ледяная, режет, обжигает своим холодом.

– Что, Данилыч?

– Трясу, государь… Душу, кажись бы, всю вытрясти можно, кабы…

– Кабы не отлетела?

– Да, государь.

Царь нагибается к трупу, щупает голову мертвеца – холодна, как глыба. И тело коченеет.

– Помре… Царство ему небесное… – Царь снимает шляпу и крестится, крестится и толпа. – Вот не ждали, не гадали… Вместо радости печаль.

– Надо же было, государь, немецкому водяному и жертву принести водою и немцами, – заговаривает Меншиков.

– Правда… правда… А все за мои грехи.

– За всех, царь-государь.

– А бумаги вынул?

– Вынул, государь… У Павлуши.

Но царю некогда долго