была для нее сестрой, которая прячется и прячет. Он видит глаза, которые есть само удивление среди спокойных черт лица, очень густые ресницы, которые кажутся бархатными среди струящегося света фонаря. И еще гордой кажется головка, вызывавшая столько желаний…
Она решилась. В эту ночь она решилась впервые. Голос у нее был чуть теплым, как ночь и как одиночество:
– Господин возвращается с пирушки без кареты?
– Не с пирушки, а из театра… Разве карета нужна всегда?
– Нет… Единственное, что нужно, – это доброта и хлеб…
Она показала ряд перламутровых зубов. Откуда появилась она в этот час? Глаза ее держатся подальше от света, чтобы не утратить своего света. Ее маленькие вздрагивающие ручки, должно быть, наслаждались в незабываемые часы. Она привыкла дожидаться доброты, но не могла сдерживаться, когда недоставало хлеба. Простая и слабая душа.
Она вскинула кверху своими блестящими кудрями, из-за которых мужчины терзали ее гордость. Она была еще красива.
Отправляясь на северный фронт, муж оставил ей трехлетнего ребенка и небольшой цветочный магазин в Пратере. Ребенок растет, но цветочный магазин уже совсем не приносит доходов. Некоторое время спустя она сдала его в аренду, затем еще раз. Она и ее ребенок не могут жить только за счет аренды и еще на какие-то случайные заработки… Осенью ребенок сильно простудился. Грудь у него слабая. Сколько будет еще мучить мир этот итало-француз? Все говорят, что nobilissimi отменно едят и пляшут за деньги Корсиканца, который желает затянуть работу Конгресса до весны…
На углу появилась карета. Карета остановилась и приняла внутрь женщину, которая закуталась в накидку, готовая снова к неизвестному путешествию. Ночь и накидка тщетно стараются скрыть ее. Блестящие глаза светятся ярче, потому что не могут пронзить мрак и разгадать. В последнее время они повидали много, так много всего в эти нескончаемые зимние ночи, хранящие в тайне греховные изголовья… Куда же повезет ее этот господин ради хлеба? Она отодвигается, давая ему место, однако он все еще стоит в нерешительности на тротуаре, мягко берет ее за руку и вкладывает в ладонь несколько марок. Ей неловко. Они смотрят друг на друга в одиночестве. Он словно чего-то ждет? Она просит тихим голосом не везти ее далеко.
Далеко? Нет! Прямо к ней домой!
– Домой?! Нет! – умоляет она…
Там ведь иконы и ребенок! Нет! Она просит проявить немного жалости. Он кажется таким благородным. Не нужно к ней домой! Куда-нибудь в другое место. Разве у него нет своего дома? Он одинок?
Тогда он таинственно целует ей руку и велит кучеру отвезти госпожу прямо домой…
Он идет дальше, не глянув больше на женщину, которая пытается разглядеть влажными от слез глазами из окошка кареты человека, который не сказал ей ничего о хлебе и о жалости…
В полном спокойствии возвратился Иоанн в гостиницу. Он совершенно не чувствовал никакой тяжести в теле, никакого желания на душе. В полной рассеянности он открыл дверь в комнату прислуги и увидел мужа Стефании, который спал глубоким сном с оставленной рядом книгой. Иоанн стал у двери и забылся, рассматривая спокойную картину комнаты, полной дыхания печального молодого человека. В каком-то забытьи, сомневаясь во всем, даже в себе самом, он прошел к своему письменному столу и оставил на первом попавшемся листе бумаги такую вот запись: «Минувшим вечером рядом прошла женщина, и я разглядел в ее волосах множество, бесчисленное множество ламий, но все они были очень радостны, потому что однажды им предстоит стать единственными владычицами этой головы… Где же скудная глубина, где печаль и воспоминание?»
Уснул он совсем поздно. Уже брезжил рассвет. Сон его был глубок и мрачен…
Утром в салоне его ожидал Николопулос. Они не виделись несколько дней. Поглощенный монастырскими рукописями, сегодня он покидал Вену и отправлялся в Париж. Иоанн узнал о докладах Николопулоса у «Любителей Муз» и сообщил, что Дарварис сделал взнос в размере пятидесяти дукатов в Каталог, начатый с императора.
– Это, правда, что император очень любит греков. Это великий христианин. Какая благая судьба уготовила тебе место рядом с ним?..
Они обменялись неопределенными взглядами. Иоанн подавил всю свою неопределенность в улыбке:
– Судьба, которая могла бы уготовить мне несколько иное место…
Завтракали они у собора Святого Стефана. Николопулос должен был попрощаться с лектором, который жил на Варингерштрассе, возле Института Восточных Исследований.
Они обменялись рукопожатием и попрощались.
Минувшей ночью, должно быть, на рассвете прошел дождь. Дождь этот был совсем слабым и только приласкал стекла и бледные лица, принеся одиноким людям утешение в их совершенном одиночестве. Затем, без какой-либо внезапности наступил день – с шумом, со страстями, с неощутимым разрушением…
В саду у графини фон Клерфайт, в Клостернейбурге, в то утро происходили совсем простые вещи. Работники очищали от гусениц деревья, укрывшиеся между последними беседками. Дети бегали среди канав, играя с крошечными улитками. В глубине сада, у западной изгороди, совсем скрывшись среди листвы и теней, графиня стояла перед мольбертом и рисовала натюрморт. Время от времени сверху, из окошка доносился голос графа, который отдавал распоряжения работникам, а затем снова исчезал в своем кабинете. Он недавно возвратился с Монблана. Сидя среди своих редкостных коллекций необычайных растений, ракушек и горных пород, он терзал под микроскопом единственное приобретение своего последнего путешествия – водяную лилию. Он полагал, что лилия относится к третичному периоду, то есть возраст ее превышает двести миллионов лет, и потому граф радовался предстоящему через несколько дней докладу в Венском Естественнонаучном клубе… Потому-то в своем доме, затерявшемся среди этого уюта и словно недоступном нынешней зиме, делавшей людей столь ленивыми, а интриги столь тщетными, фон Клерфайт совершал путешествие в радостное будущее.
Роксана укрылась в библиотеке графини, занимаясь поисками книги Мадам де Сталь о Германии. Они обменялись взглядами. В его облике не было ничего необычного.
Они пошли по пустынной усаженной каштанами аллее, поскольку давно уже не бывали наедине. В последние дни им обоим очень недоставало этого, но каждый из них жил своей обособленной жизнью. В углу аллеи, поворачивавшей к фонтану и саду, Иоанн резко остановился и взял ее за плечи. Глаза его вспыхнули:
– Что происходит с императором, Роксана? Тревога по несколько часов кряду не покидает меня. Что происходит? Ничего не могу понять! Иногда мне кажется, что я уже близок к разгадке, но затем все снова запутывается, и я вижу, что обманулся. Последнее твое письмо было неопределенным. Я бы сказал даже нарочито неопределенным…
Она чуть наклонила голову, желая избежать его взгляда и казаться более сильной, но не смогла. Он
