чувство потери, после ужина в последних лучах летнего солнца мы обшаривали кусты, заглядывали под упавшие деревья, но уже не звали ее по имени. Наш зов никто бы не услышал, кроме нас.
– Нас все меньше и меньше. – Мама прихлебывала чай после ужина. Слышно было только тихое гудение комаров и потрескивание огня. – Если так пойдет дальше, мы не сможем работать на этих полях.
Папа кивнул и подался ближе к костру, чтобы свет упал на блокнот.
– Наверное, люди находят работу получше и поближе к дому. Сюда дорога длинная, особенно если ехать не хочется.
Он вытащил нож, который носил на поясе, аккуратно заточил карандаш и проверил свои записи за день. Количество ящиков, вес каждого и фамилия сборщика – все было записано аккуратными столбиками.
В то лето – наше последнее в Мэне – нас было совсем мало. В нашем лагере одни знакомые лица. Бен приехал из Бостона, а Чарли взял отпуск на работе, потому что на ягодных полях платили больше. Кроме нас были только старики Джеральд и Джулия, близнецы Хэнк и Бернард, вдова Агнус с тремя детьми – остальные уже отделились, стали взрослыми со своей работой и семьей. И, конечно, Фрэнки. Много лет спустя, к своему изумлению, я снова найду Фрэнки на сборе черники на тех же самых полях, живого и по-прежнему пьяного, с изрезанным морщинами лицом и почти беззубым ртом. Разило от него так, что свалило бы с ног, если подойти, но все же это был Фрэнки – тот, кто в редкие моменты трезвости еще помнил Рути.
Мне было пятнадцать в то лето, когда дневная палящая жара тянулась, неохотно уступая место сырой ночной прохладе. Мне не терпелось поскорее вырасти, чтобы ходить на костры на горе Аллен и пить пиво, которое Бен покупал и прятал от мамы. Но по мере того как сборщиков становилось все меньше, веселье, казалось, тоже затухало и умирало. Хорошо помню, с каким нетерпением я ждал выходных. Даже если не было веселья на горе, оставались еще купание в озере и девочка по имени Сьюзен в желтом купальнике, тайком от родителей посматривавшая в мою сторону. А в то лето еще и аттракционы приехали.
Я дошел до конца ряда и ждал, когда наконец подъедет папа и даст сигнал закончить работу. Если честно – а на пороге смерти честность дается гораздо легче, – я не особенно усердно собирал ягоды. Мы с Беном по-прежнему работали в паре, но он шел с другой стороны ряда, и, кажется, пахал вовсю. Было жарко, и мы знали, что в городок в паре миль от нас по Девятке приезжает ярмарка с аттракционами. Я вычищал сучком грязь из-под ногтей, как требовала мама, и вдруг почувствовал под ногами дрожь. Земля тряслась. Я бросил сучок, встал, прикрыв ладонью глаза от солнца, – и увидел проезжающий караван грузовиков с горками и шатрами, уродцами и фокусниками, гадалками и зверями, которых видел только в книжках. Казалось, в воздухе повеяло сахарной ватой. Когда мимо прогрохотал последний грузовик, Бен уже стоял рядом.
– Знаешь, это совсем другое дело, чем ярмарки у нас дома, – сказал он, когда мы возвращались вдоль грядки, которую обирали.
– В каком смысле?
– У них тут настоящие аттракционы, а не только эти маленькие поезда и катание на пони. Есть и чертово колесо, и карусели, которые крутятся так быстро, что можно и проблеваться.
– Я не проблююсь.
Конечно, я не знал, проблююсь или нет. По правде говоря, я лишь надеялся угостить Сьюзен сахарной ватой и, если повезет, уломать поцеловаться.
В тот ясный субботний вечер Бен, Мэй и Чарли острили, что самая подходящая погода грешить – чтобы было в чем покаяться наутро. Мне тоже отчаянно хотелось немного погрешить. Внутри меня словно натянули, перекрутив, веревку, и она была готова сорваться. И нам нужно было куда-то пойти. Подальше от тени деревьев, от отголосков наших собственных голосов, зовущих Рути. Подальше от постоянного страха найти ее где-то в лесу. В кошмарных снах я иногда действительно находил ее – выбеленные солнцем косточки, едва прикрытые платьицем, – и старался поскорее забыть эти тяжелые сны; на следующий день работал до изнеможения. Иногда я просыпался, плача от страха и одновременно облегчения. Я никогда не верил в смерть Рути, но разве не лучше было бы знать наверняка? Разве мама не выбросила бы детские ботиночки, будь она уверена, что Рути нет в живых?
Вечер был сухой и теплый, легкий ветерок освежал, но не холодил. Нам был слышен шум ярмарки и виден синюшный отсвет неоновых огней в небе. Из темноты нас приветствовал непрерывный тонкий звон колокольчиков. Помню, как мои длинные тощие ноги с выпирающими из-под загорелой кожи костями словно сами собой понесли меня вперед, на запах леденцов, машинного масла и передвижных туалетов.
Чарли нагнал меня и, ударив кулаком в плечо, пошел рядом.
– Притормози, Джо. А то еще устанешь, пока дойдешь.
Я стукнул его в ответ и бросился бежать. Бен и Мэй рванули за мной, хрустя подошвами по гравию в темноте.
Мне никогда еще не разрешали ходить на ярмарку. Остальные ходили с тринадцати лет, но меня мама не отпускала из-за того, что пропала Рути. Я не понимал, в чем тут смысл, но не спорил. В этом году, после того как папа искоса взглянул на нее, она наконец уступила. Папа хранил заработанные нами деньги под сиденьем грузовичка. У каждого из детей младше шестнадцати – теперь я остался такой один – был свой конверт, на котором папа записывал плоды летних трудов. Деньги откладывались на ботинки и школьные принадлежности. Несмотря на то что школу я бросил, папа все равно не отдавал мне всё. Он сказал, что если уж я решил быть взрослым, то пора начинать вносить свою долю в семейный бюджет. Но в тот вечер он разрешил мне взять немного денег. Прежде чем мы отправились на ярмарку, еще до захода солнца, он незаметно сунул мне в руку несколько купюр и хлопнул по спине.
– Трать с умом. Больше до самого дома не получишь.
Я запихал отсыревшие в кулаке деньги поглубже в карман и то и дело поглаживал себя по ноге, проверяя, на месте ли они. Когда я ощупывал карман в десятый или, возможно, в сотый раз, Чарли нырнул под веревку, натянутую между двумя шатрами. Я шел за ним. Мы подождали в темноте, чтобы никого не было рядом. Никто из нас не собирался отдавать заработанные тяжелым трудом деньги за входной билет. Решившись наконец шагнуть под искусственный неоновый свет,
