и в дом ушел. Постоял я еще, покурил и только собрался в дом идти, как выходит ко мне Марья. Припала ко мне, ладонью по волосам гладит и говорит что-то ласковое, доброе, как человеку родному говорит, как другу своему. Обнял я ее за плечи, стоим мы с ней, на море глядим.
— Опять мы вместе, Сысун. Рада я тому очень, — тихо сказала Марья.
— Спасибо, — отвечаю, а у самого к горлу комок подкатил, говорить трудно стало.
— Женим тебя, Сысун, домик рядом с нашим построишь, детишки пойдут. Не нашел себе подругу-то? — спрашивает Марья.
— По сердцу не нашел, — отвечаю.
— Найдешь, Сысун. Мы, женщины, если полюбим, то на всю жизнь. Вот я полюбила Якова, и нет человека дороже, чем он.
— Счастливые вы с Яковом.
— Ой, счастливые, Сысун!
И не захотелось мне идти в дом, где как мышь на крупу сидел, надувшись, Яков, сам не зная, на кого ему обижаться. А обижаться ему надо было на характер свой: щедрый на добро, но ревнивый к каждому, кто мог обойти его на жизненной тропке. И так не захотелось мне идти в дом, что попрощался я с Марьей и пошел в общежитие, думая, что не ко всем, видать, жизнь лицом оборачивается, только нельзя на нее обижаться, потому что нет ничего лучше жизни.
И стали мы плавать вместе: что ни месяц — премия, что ни премия — праздник в Камышовой бухте. Рыбаки ведь что за люди? Нет денег — экономить начинают, есть — гуляй каждый, кто в гости пришел! А к концу года сейнер и вовсе переходящее знамя отхватил — всех в соревнованиях обошел. Год с нами вместе поплавала Марья и на берег сошла. Родилась у Марьи дочка, да пожила мало. Через годок и схоронили мы Наташеньку... И снова Марья боцманом на СЧС пришла. На людях легче в горе своем жить... А работала Марья незаметно: сети у нас лучшие, робы нестарые, сейнер всегда в чистоте и в уходе, а Марью и не видно и не слышно. Это в книжках любят боцманов показывать, чтоб, значит, с трубкой в зубах, усатый и чтоб, значит, матюжком. «Черти полосатые, пенка вам в глотку. Расчешу, зачешу, завью, закудрю! Куда отнести-принести, туда оттащить-затащить!» Нет, Марья, бывало, взглянет только, и понеслись моряки, кто свободен от вахты, и каждый норовит угодить, хоть и не зависит от нее.
— Так жили мы вроде и незаметно, а жизни рады были. Да и как не радоваться, если войну прошли, головы в кустах не прятали, людям в глаза могли честно смотреть! Бывало, что и поссоримся, да ненадолго. А так всегда вместе: и на отдыхе, и в работе. А когда надо — друг другу поможем, поддержим. Хорошо прожили жизнь, счастливо. Пусть другие так проживут...
8.
РАДИОГРАММА КАПИТАН-ДИРЕКТОРУ БАЗЫ «КАМЫШОВАЯ БУХТА».
Районе Рыбачье — Меганом обнаружен большой косяк кефали.
Прошу передать капитанам СЧС базы.
Капитан сейнера 147 Савельев.
РАДИОГРАММА КАПИТАНАМ СЕЙНЕРОВ — 57, 236, 129, 241.
Районе Рыбачье — Меганом большой косяк кефали.
Советую срочно идти месту лова.
Капитан-директор базы «Камышовая бухта» Гинзбург.
Три дня бушевал шторм. Загнал рыболовецкие суда в бухты, упрятал в портах, заставил замереть, затаиться.
236-й укрылся в Батилимане. К концу третьего дня шторм стал стихать, он совсем утих к утру, и только слабые порывы ветра напоминали о его былой силе и ярости.
Радиограмма из базы догнала 236‑й, когда он снялся с якоря и средним ходом шел в район мыса Феолент.
— Капитан, радиограмма из базы, — поднялся в рубку радист.
— Кефаль в районе Меганома! — прочитав радиограмму, сказал Филипушко. — В прошлом году скумбрию шторм загнал в район мыса Феолент, а теперь, значит, у Меганома косяк. Пойдем в Рыбачье. Передай на базу, что 236‑й пошел в район лова.
— Тут еще одна, — замялся радист.
— Давай.
РАДИОГРАММА КАПИТАНУ СЕЙНЕРА 236 — ФИЛИПУШКО.
Штормом унесло кошельковый невод. Прошу выручить. Знаю 236‑й имеет запасной.
Капитан сейнера 129 Минаев.
Прочитав радиограмму, Яков вызвал в рубку боцмана и свободного от вахты отдыхавшего тралмастера Сысуна.
— Что учудил Минаев! В шторм сети ставил! Их утащило, теперь попрошайничает. Просит нас сети вторые ему дать.
Сысун хорошо знал Минаева. На базу они пришли примерно в одно и то же время. Минаев не сразу получил сейнер, он долго работал тралмастером, потом учился в Одессе, а теперь вот командует 129‑м. На Минаева непохоже, чтоб он мог выбросить сети в шторм.
— Надо помочь Минаеву, а то братва в копеечку нагорит, — сказал Сысун. — Пусть они уловом покроют убыток. Уж если не заработают, так хотя бы не потеряют.
— А сами без порток ходить? Советчики... Команде скажи, они объяснят, что им дороже, соседа одаривать, или самим план выполнить. — Яков понимал, что говорит не то, не похвалят его за скопидомство, но не мог — просто не мог! — так, за здорово живешь, расстаться с сетями.
— Нельзя так, Яков. Савельев радировал в базу, что косяк обнаружил, а выходит, один, без нас, мог взять его, — сказала Марья.
— Савельеву, видать, весь косяк не под силу. Теоретически может, а практически куда? Сейнер не китобойная база — его по клотик рыбой не набьешь.
— Так-то оно так, Яков, а помочь Минаеву сам бог велит, — сказал Сысун.
— До бога высоко, Гинзбург далеко. Решим втроем — черт не брат, один решу, могут и за улов не похвалить. — Яков прищурился и посмотрел на рулевого, который внимательно слушал их разговор.
— Чего уставился? — зло спросил его Яков.
— А ты меня не пужай! Ты не учитель, я не второгодник, — улыбнулся рулевой.
— «Не пужай»... — протянул Яков. — Что жене скажешь, когда к концу месяца шиш с маслом выпишу?
— Так ведь с маслом?
— Веселая у меня команда подобралась! Маша, сети-то новые? — спросил Яков боцмана, начиная уже сдаваться.
— Новые, Яшенька, — ответила боцман.
— Новые?! Ах ты, елки зеленые! Новые сети Минаеву отдавать? По живому режет, стервец, — запричитал Яков.
— Ничего, капитан. Придет время, Минаев выручит. Если не он, так другие об этом помнить будут. За добро добром платят, капитан, — успокоил его Сысун.
