этого он не мог. Слишком обидным и оскорбительным было это нашествие чужих солдат на родную землю. Короткими ногами в брезентовых гетрах попирали они ее, и казалось, содрогается она от гнева и отвращения. Одним своим присутствием оскверняли они самое заветное и святое, что только было у Романа и его товарищей. Эта мысль потрясла и ошеломила его. Он взглянул с болью на леса и сопки, на пашни и сенокосы и почувствовал свою безмерную вину перед ними.
По глухому лесу правобережья повел он своих шестьдесят бойцов обратно к Березовскому. Обогнув поселок, оказался его маленький отряд восточнее березовской поскотины в густых придорожных кустах.
Солнце уже закатывалось, когда задержавшийся в поселке обоз двинулся дальше. Медленно вытягивался он из улицы на каменистый тракт, и, наблюдая за ним, дрожали бойцы от нетерпения, пробуя – легко ли вынимаются из ножен клинки, есть ли сила в руках.
Пропустив обоз мимо себя, Роман выхватил клинок и дал поводья Пульке. С криком «ура» вырвались за ним на тракт бойцы и понеслись на обоз.
Казаки в голове обоза оглянулись, как по команде ударили нагайками по коням. Все до одного пустились они наутек. Растерявшиеся японцы кинулись вслед за ними, на бегу скидывая с себя ранцы, бросая винтовки. Всего человек десять стреляли от подвод по разведчикам, трясясь от страха. Но били они словно с завязанными глазами. Только одного Никиту Клыкова нанесло на слепую пулю стрелявшего с телеги скуластого дюжего ефрейтора в роговых очках. Этого ефрейтора наотмашь зарубил Роман, а остальных порубили, затоптали конями бойцы и понеслись за убегающими.
Теперь впереди всех скакал Федот и дико горланил:
– Даешь пушку!
Покинутая расчетом и ездовыми, пушка завалилась одним колесом в придорожную канаву. Упряжка ее сбилась в кучу, храпела, рвала постромки. Федот спрыгнул с седла, начал усмирять и распутывать лошадей. К нему на помощь бросились Симон и Алексей Моколов, а все другие пролетели дальше.
Самые проворные из убегающих японцев успели ухватиться за стремена казаков и бежали чудовищными прыжками, не выпуская их из рук. Перепуганные казаки полосовали их нагайками, чтобы заставить бросить стремена. Остальные японцы, отчаянно работая локтями и часто-часто перебирая ногами, без оглядки улепетывали следом за ними. И никто из них не догадался свернуть с дороги, недалеко от которой был спасительный лес.
Партизаны настигали их и с матерщиной рубили. Пощадили только одного японца. Уж больно резво умел бегать этот японец. Роман и Лукашка догнали его только в двух верстах от поселка. К тому времени они успели приостыть и решили этого диковинного солдата-бегунца показать самому Журавлеву.
Захваченный обоз оказался с патронами и снарядами. Это была удача, о которой партизанское командование давно мечтало. Но нелегко было Роману доставить эту добычу туда, где в ней так нуждались. Бойцы наполнили патронами переметные сумы седел, набили туго все патронташи и карманы и навьючили до десятка лошадей. Но с пушкой, с которой Федот ни за что не хотел расставаться, не знали, что делать. Везти ее можно было только по лесам и сопкам, где зачастую нельзя было не только проехать, но и пройти.
А Федот твердил одно:
– Без пушки я – никуда. Пока живой – не брошу ее, – и отчаянно ругал всех, кто пробовал отговаривать его.
Тогда Роман выделил ему на помощь пятнадцать самых сильных бойцов, а сам уехал с остальными вперед, увозя с собой двадцать тысяч патронов и убитого наповал Никиту Клыкова, похоронить которого решили на мунгаловском кладбище.
К вечеру на вторые сутки Роман был уже в расположении партизан. По его просьбе Журавлев отправил навстречу Федоту всю Золотую сотню. Под охраной этой сотни и заявился со своей пушкой обратно Федот только на седьмой день.
На него и на бойцов было страшно взглянуть. Они оборвались, отощали, обросли щетиной. И хотя и посмеивались над Федотом, но рады были не меньше его, что благополучно доставили эту пушку.
Назавтра во всех полках был зачитан приказ Журавлева, в котором он объявлял благодарность Федоту Николаевичу Муратову и назначал его командиром орудия. Так восстановил себя Федот в правах начальника партизанской артиллерии и по этому случаю снова нацепил на свои сапоги серебряные шпоры и стал отращивать для солидности усы, которые росли прямо не по дням, а по часам. И чем больше они становились, тем важней и серьезнее делался их хозяин.
23
К зиме все населенные пункты Восточного Забайкалья повидали у себя и красных, и белых. Три конных партизанских дивизии, насчитывающие пятнадцать тысяч сабель, стремительно разгуливали по всему гигантскому треугольнику, образуемому Маньчжурской железнодорожной веткой и реками Аргунь и Шилка. Четырнадцать кадровых казачьих полков, многочисленные станичные дружины и Азиатская дивизия барона Унгерна гонялись за ними либо убегали от них в города, занятые крупными японскими гарнизонами. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Шахтеры, железнодорожники и приискатели, крестьяне и казачья беднота Забайкалья составляли партизанскую армию, ставшую грозной силой. Воевали они преимущественно по ночам. В станицах и селах, на приисках и заимках ежедневно завязывались внезапные скоротечные схватки. Каждое утро где-нибудь выводили потом за поскотину и расстреливали то захваченных в одном белье офицеров, то связанных и предварительно избитых до полусмерти партизан.
Много свежих могил прибавилось в этот страшный год и на мунгаловском кладбище. Крепко спали там в братской могиле бывшие фронтовики и родственники партизан, выданные Сергеем Ильичом. А осенью привезли с Богдатского хребта Данилку Мирсанова и Назарку Размахнина, незадолго перед этим перешедших на сторону партизан и убитых в Богдатском бою.
С первыми морозами смерть заглянула и в козулинский дом. Однажды утром вступил в поселок один из полков Азиатской дивизии. Тотчас же зашныряли по всем дворам и конюшням дюжие казачьи урядники в поисках лошадей под полковой обоз. Старик Козулин как раз собирался ехать за водой и запрягал в обледенелые сани с бочкой гнедую мохноногую кобылу, когда в ограду заявился урядник в барсучьей папахе с нагайкой в руке. Он оглядел кобылу со всех сторон, ощупал поочередно все ее ноги и, подойдя к бочке, спихнул ее с саней. Старик уже понял, к чему все это клонится, и стоял, тяжело вздыхая. Урядник закурил цыгарку, сплюнул на валенок старику и весело обратился к нему:
– Ну, папаша, надевай доху потеплее и сейчас же кати на площадь. Повезешь снаряды.
– А куда везти-то? Ежели далеко, так на такой кляче не довезу. На дороге она сдохнет.
– Куда – знать тебе не полагается. А в общем недалеко. Завтра к вечеру домой вернешься.
