расходятся наши пути-дороги. Я за границу не поеду. Если не помилуют меня партизаны, умру, да не на чужбине… Большой ты мне друг, Елисей! С кровью я тебя оторву от сердца, а вот от родной земли, от этих падей и сопок мне и с кровью не оторваться. Без нее мне не жить. Прости, брат, и прощай.
– Смотри, смотри, дело твое, – сухо отозвался Каргин.
А Андрон смахнул рукавом полушубка закипевшие на ресницах слезы и обратился к дружинникам:
– Я, братцы, решил к партизанам. Кто со мной – давай налево.
Половина его сотни отъехала с дороги влево. Из мунгаловской сотни также десятка три людей двинулись налево.
Все остальные решили идти с Каргиным за границу. Сняв папахи, казаки распрощались друг с другом, – одни на время, другие навсегда.
32
Зимой Мунгаловский раз десять переходил из рук в руки. Четвертый и Восьмой партизанские полки воевали здесь с Азиатской дивизией барона Унгерна и Шестым Забайкальским полком. Обе стороны старались застигнуть друг друга врасплох, и бои происходили чаще всего по ночам. В боях мунгаловцам доставалось не меньше воюющих. Особенно плохо им было, когда наступали белые. Подойдя к поселку, они начинали палить из орудий. Снаряды калечили и убивали скот, зажигали дома и ометы соломы на гумнах. Партизаны, боясь окружения, сломя голову, отходили на Орловскую, а жители лезли в подполья. Белые занимали поселок, а затем через сутки-другие их так же лихо вышибали из него партизаны.
Но, наконец, незадолго до событий в Нерчинском Заводе, партизаны вынуждены были отойти на Уров. У них совершенно вышли запасы патронов, а обзавестись ими за счет противника не удалось. В поселке обосновался тогда на длительную стоянку Шестой Забайкальский полк.
Полк этот считался у Семенова вполне надежным. В нем не было еще случаев перехода казаков на сторону партизан. Костяк его составляли сыновья караульских богачей-скотоводов. Воевали они плохо, но любили пороть и грабить мирное население, не разбираясь, на чьей оно стороне. Грабили все, что плохо лежало, возили награбленное сбывать китайским купцам.
Больше всего процветала в полку охота за молоденькими ягнятами, из шкурок которых получались щеголеватые папахи. У каждого казака имелось в переметных сумах несколько сырых и уже выделанных ягнячьих шкурок. Они играли на шкурки в карты, меняли их на вино.
У Козулиных стало на постой восемь казаков. Обосновались они в горнице, наполнив ее неистребимым запахом солдатчины. Скоро все цветочные горшки были набиты окурками, крашеный пол загажен, а на печке развешаны портянки и рукавицы, расставлены мокрые катанки.
Вечером, накормив казаков ужином, Дашутка пошла в свое зимовье взглянуть на ягнят и кур. Еще с крыльца услыхала она там какую-то возню. Недоумевая, в чем дело, приблизилась к зимовью и увидела, что дверь его распахнута настежь. «Неужели собака туда забралась?» – подумала Дашутка и, схватив суковатую палку, смело подошла к двери. В ту же минуту на нее набросился из-за угла какой-то человек, зажал ей рот и грубо впихнул в зимовье, где дико метались потревоженные ягнята. Затем мимо нее выбежали из зимовья еще два или три человека. Они захлопнули дверь и заложили на засов снаружи. Дашутка закричала «караул», не помня себя, выбила заледенелое окошко, с трудом вылезла через него и с криком побежала в дом.
При ее появлении казаки-постояльцы переглянулись между собой, похватали винтовки и выбежали в ограду. Скоро ни с чем вернулись назад и посоветовали Дашутке держать ягнят в избе. Но на следующую же ночь эти казаки, куда-то сходив, возвратились с задушенными ягнятами в торбах. Утром Дашутка узнала, что у Каргиных и Мунгаловых утащили в ту ночь из зимовья всех ягнят.
На вторую неделю пребывания полка в Мунгаловском с севера опять стали ежедневно наведываться партизанские разъезды. Появлялись они обычно по обогреву и завязывали перестрелку с заставами белых.
Командир полка полковник Щеглов приказал заставам не выпускать из поселка на север никого из мунгаловцев, чтобы они не имели возможности сноситься с партизанами. Жители не могли привезти ни дров, ни сена и кормили скот соломой, а печки топили заборами и постройками.
У Козулиных дрова еще были, но сено вышло. Дашутка кормила овец и коров соломой и с горечью замечала, как худели они от такого корма. Тогда решилась она съездить за сеном, которое стояло у них в зародах, в четырех верстах от поселка, около тракта на Уров. Мать всячески отговаривала ее от такой затеи, но Дашутка договорилась с казаками, стоявшими у них, что в тот день, когда они будут находиться в заставе, они выпустят ее из поселка.
Однажды после ужина казаки стали собираться на заставу; уходя, они сказали Дашутке:
– Если хочешь, завтра можешь съездить за сеном. Мы тебя пропустим. Только выезжай пораньше.
Дашутка проснулась задолго до рассвета. Позавтракала и вышла в ограду. За Драгоценкой смутно краснело над белыми сопками небо. В ограде мягко искрился голубой пушистый снег, шевелились черные тени. Высоко в студеной синеве блестела подкова месяца.
Напоив из ведра гнедуху, Дашутка, обмела ей бока метлой, сбила с копыт железным молотком заледенелые комья снега и стала запрягать в приготовленные с вечера сани.
Только выехала из своих ворот, как повстречала Соломониду Каргину. Заслонясь от резкого ветра черной варежкой, Соломонида крикнула:
– Куда это тебя понесло? Сидела бы лучше дома. Партизаны, того и гляди, опять заявятся. Подымут они перепалку с нашими, очутишься ты под пулями.
– Я до партизан вернуться успею. Они ведь только по обогреву ездят, – ответила Дашутка, подымая воротник козлиной дохи.
Макушки сопок ярко алели, когда Дашутка подъехала к своему зароду. Зарод с наветренной стороны забило высоким сугробом. На сугробе виднелись вмятины волчьих следов. Она опасливо огляделась по сторонам, потом скинула с себя доху, взяла с саней вилы и по заледенелому сугробу поднялась на зарод. Очистив от снега овершье, с трудом разворошила его и стала накладывать воз прямо с зарода. Ветер все время мешал ей. Он парусом надувал ее широкую юбку, бил по лицу концом полушалка, рвал сено с вил. Ей приходилось всячески ухитряться, чтобы сохранить равновесие, удержать в руках тяжелые навильники, с которых сыпалась на полушалок и за воротник колючая труха.
Занятая делом, она не заметила, как к зароду подъехали партизаны на покрытых инеем лошадях, все в дохах и косматых папахах.
– Здорово, молодуха! – раздался у нее за спиною насмешливый голос.
Она вздрогнула, и сено с вил упало. Его тотчас же подхватило ветром, развеяло во все стороны.
– Да ты не бойся, не бойся, – сказал
