он не собирается, никогда не интересовался ее стоимостью. Однажды, правда, егерь из охотзаказчика пристал продать, посулив полсотни и трехлитровую банку меда, уверяя, что только у них в Песках художник такое увидеть мог, даже и место брался показать.
«Как в Песках сойдешь, так влево бери. У Ильина Погоста и тропинка эта, и две березки у дороги. Только березки, — понятно, подросли, и лес погуще стал», — говорил он, рассматривая картину. Ему попытались объяснить, что картина трофейная, из Восточной Пруссии, и художник, нарисовавший ее, никогда в его Песках не был. «Ну так и что? — не смутился егерь. — Поди, от нас ее и увезли, с России. Где у них такая красота? Сперли, гады, с музея. Ты мне ее продай, — не сдавался егерь, — я ее в избе повешу». Сказали ему, продавать не станут. Егерь покачал головой: «И то верно, кто ж такую красоту из дому отдаст? От нее ж лесом пахнет. Луковкой ее протри, чтоб краски заиграли, — посоветовал он. — У нас бабы луковкой иконы протирают».
Так и висит на стене — точная копия, как уверял егерь, той тропинки, что ведет от станции Пески к Ильину Погосту. День осеннего равноденствия... Черта, за которой неумолимо, как сухой песок в песочных часах, уходит, истекает время.
И вот однажды захотелось Аржанову побывать в тех местах, о которых рассказывал щедрый егерь. Взяв удочки у сына и получив совет, как вязать крючки к тонкой леске, если часом вместо рыбы подсечешь корягу в пруду, запасся на дорогу всем необходимым, прихватив из дому рублей пятнадцать (все как-никак, а крюк немалый), сел в электричку и отправился на станцию Пески, от которой, если влево взять, то и набредешь на озеро Белое, что у Ильина Погоста. Часа два проехав на электричке, вышел на станции и, подминая придорожную пыль, зашагал в сторону леса, что темной кромкой выделялся на голубом горизонте.
Солнце давно уже встало и успело нагреть и воздух, и травы, и проселочную дорогу. Справа от дороги стояла рожь, жаворонки, не умолкая, пели свои вечные песни. Кто хоть раз вышагивал по проселочной дороге в середине лета, помнит и этот воздух, и эту песню жаворонка, знакомую с детства, которая с каждым годом все дороже и дороже, и это ощущение покоя и простоты, когда, кажется, и не надо ничего, лишь бы голова на плечах да ноги на земле.
Прошагав с полчаса по дороге и вступив в прохладную тень леса, Аржанов взял влево и очень скоро вышел к озеру.
Со всех сторон окруженное высокими елями, оно отражало в темной, чуть коричневатой воде густую бархатную зелень, чем-то отдаленно напоминая матовое стекло, что вставлялось в старые фотографические аппараты для наводки резкости. Приятный ветерок холодил вспотевшее от ходьбы тело. Обойдя озеро почти кругом, он нашел подходящее место, подтащил трухлявую корягу поближе к воде, разместил на ней свои нехитрые пожитки и, повозившись с удочками, нацепил на крючки червей, поплевал на них как заправский рыбак и забросил в озеро. Поплавки смачно шлепнулись на воду. Вдоль берега, низко над водой, останавливаясь и снова набирая скорость, проносились эскадрильи стрекоз. Они скользили над водой, огибая поплавки, некоторые, кто посмелее, ненадолго усаживались на них.
Глубокая, все обволакивающая тишина лежала над лесным озером, будто бы время со всеми тревогами обходило его стороной.
Над озером, еле заметная для глаза, висела белесая, как кисея, дымка испарений. Солнце только начало нагревать поверхность озера, прохлада леса столкнулась с теплым воздухом над его серединой, и, уступая теплу, дымка трепетно поползла к краю, готовая каждую минуту испариться, как только солнце полностью прогреет всю поверхность. Почти в забытьи подумалось Аржанову, как хорошо, что он один на этом чудесном озере. Тут два поплавка одновременно дернулись и, заскользив по наклонной, пропали из глаз, скрывшись в глубине. Аржанов неловко вскочил, опрокинув корягу со своими пожитками, и, подхватив удочки, дернул их разом и, почувствовав упругость удилищ, потащил к себе, чуть отступая от воды. На конце лески мелькнуло в темной коричневатой воде что-то большое и серебристое, дернулось, увлекая леску снова в глубину, он сделал больной шаг назад и, прижимая удилища к груди, вытащил на берег двух жирных карпов. Они лениво забились в траве и замерли. Аржанов бросил удочки и, подбежав, стал вытаскивать крючки, глубоко захваченные широко открывавшимися ртами. Смастерив кукан: палочку, поперек охваченную леской, продел ее в розовые жабры и, намотав конец лески на корень пня, торчавшего указательным пальцем над водой, пустил двух карпов в озеро.
Третьего карпа он поймал мгновенно, лишь только поплавок коснулся поверхности воды. Осмотрев крючки, Аржанов снова нацепил на них червей.
Из оцепенения его вывело странное пофыркивание сзади. Он повернулся, краем глаза следя за поплавками. На лошади сидел человек и с интересом смотрел на поплавки. Был человек длинен и узок. Заметив, что Аржанов смотрит на него, человек ласково спросил:
— Клюет?!
— Клюет! — радостно подтвердил Аржанов.
— И много поймал? — так же ласково спросил человек.
— Трех! — сказал Аржанов, вытягивая из воды кукан, на котором, отливая чешуйчатым серебром, успели уснуть три карпа.
— Ишь ты! — восхищенно протянул он. — Полтора кило, поди, есть.
— Тут ее уйма! — кивнул Аржанов на озеро.
— Ты как думал! — обрадовался человек. — Три полуторки в прошлую весну завалили. На тыщу одного корму идет. Ишь какие пышные, как караваи.
— Местные на что ловят? — поинтересовался Аржанов, еще толком не понимая, что занесла его нелегкая на колхозное озеро.
— Ты-то, поди, на червя берешь? — спросил человек, все так же ласково и с неослабевающим интересом.
— На червя, — подтвердил Аржанов.
— Так это для него первое дело! — закивал человек. — Местные сетями.
— Браконьерство! — возмутился Аржанов.
Человек молчал, наблюдая за поплавками, потом рассудительно, но с сожалением сказал:
— Удочками одно баловство, у колхоза план.
— План? — удивился Аржанов.
Продолжая с тем же вниманием, что и прежде, поглядывать на поплавки, незнакомец объяснил, что озеро колхозное, что в него один раз в два года весной заваливают по три полуторки «крепкого телом» зеркального мальца и что рыба колхозу до миллиона в год прибыли дает, а он к озеру объездчиком приставлен, для чего и лошадь ему «дадена», чтоб, значит, ног не бить, но вдруг, замахав руками, радостно закричал:
— Гляди-гляди, опять клюет!
