девушка? – спросила Дорофея. – В сером свитере.
– Так это ж Вера Зайцева! – сказала комендантша. – Знаменитая наша Вера.
– Чем знаменитая?
– Ну, как же, – с сожалением к Дорофее, не знающей, кто такая Вера Зайцева, сказала комендантша. – Неужели никогда не видели, в самодеятельности выступает. На главных ролях. Сейчас учит Марию Стюарт.
– Да?.. – переспросила Дорофея. – Какая гордая.
– Я ж вам говорю, – шептала комендантша, – учит роль и представляет, якобы она Стюарт. Переживает, что престол отняли. Четыре учреждения переманивают. Я говорю – иди туда, где комнату дадут.
Женщины всё входили. Почти сплошь это были молодые девушки, только три-четыре мелькнуло увядших лица. «Автор анонимки – среди этих трех-четырех», – подумала Дорофея.
– А общежитие не протестует, – спросила она, – против того, что здесь живут мужчины?
Комендантша опять зажмурилась.
– Бывает, – созналась она, как прошлый раз. – Но ведь это, товарищ Куприянова, главным образом на почве ревности. Большинство сочувствует. Доведись до какой хочешь – тоже может очутиться в таком положении.
«Умная ты баба», – подумала Дорофея, взглянув на комендантшино отечное лицо с выражением смиренной печали и с зажмуренными глазами.
– Птице надо вить гнездо, – сказала комендантша. – А если вы со мной не согласны, снимайте меня, я ничего против не имею.
– Пожалуйста, товарищ лектор, можно начинать! – скороговоркой сказала Люся, примащиваясь на краешке того стула, где лежало пальто Павла Петровича.
Павел Петрович, все растирая руки, взглянул на собравшихся, потом вверх и сказал:
– Сначала послушайте стихи.
И другим голосом, певучим и резким, начал читать:
Я знал рабочего.
Он был безграмотный.
Не разжевал
даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,
и он
знал – все.
– Покажите мне общежитие, – шепнула Дорофея комендантше.
У выхода из красного уголка они посторонились, чтобы дать дорогу беременной женщине, толстушке с веселым румяным лицом.
– Это Таня, – сказала комендантша. – Видали? Ну, я ее с Витькой разлучу; а как он отвыкнет да завьется прочь? Вот, товарищ Куприянова, говорят – для семейной жизни требуется любовь, а я тебе скажу: жилплощадь ничуть даже не меньше! Без площади любовь не держится, это уж вы мне верьте, поскольку я на эти явления насмотрелась вот так.
В одной из комнат общежития угол был огорожен ширмой. За ширмой ужинали мужчина и женщина.
Больше ни души сейчас не было в комнате, и стол, стоявший посредине, был свободен, но женщина кормила мужчину в своем уголке, у тумбочки. Вторая тарелка на тумбочке не умещалась, женщина держала ее на коленях. Она сидела на кровати, муж на стуле. Им было тесно и неудобно, но это все же был свой угол, своя тумбочка; здесь был коврик над кроватью, и прошивки на наволочках, и цветочки на ширме, это был очаг; в час семейного отдыха они льнули к очагу.
Дорофея поняла все это сразу, только увидев ширму и услышав звон посуды и тихие голоса. Ей стало неловко беспокоить людей, которые в кои веки могут после работы побыть дома вдвоем. Но делать нечего.
– Евгения Ивановна, к вам, – сказала комендантша.
Мужчина и женщина обернулись тревожно. «Всегда в тревоге, – подумала Дорофея. – Живут и думают, как бы их не разделили…» Мужчина положил вилку. Женщина спросила раздраженно:
– Да, что такое?
И, поднявшись, заслонила собою мужа.
– Из горисполкома, Куприянова, – сказала Дорофея. – Ходим и смотрим с комендантом, как бы вам устроиться получше.
– А что смотреть? – боязливо и вместе колко спросила женщина. – Смотреть тут нечего, давайте место в семейном общежитии. Морочат голову новым домом, а когда он будет?
У нее было болезненное, нервное лицо, завитая прическа, и по сторонам желтого лица качались длинные серьги.
– Про дом я не знаю, – сказала Дорофея. – С семейными общежитиями туго, не могу обещать. А жизнь наладить надо.
Встал мужчина и, жуя, вышел из-за ширмы. Он был маленький, нахмуренный, говорил и двигался не спеша.
– В чем дело? – спросил он, проглотив. – Дом будет месяцев через восемь.
– Уже через восемь, слышите! – закричала женщина. – А говорили – к Первому маю! Через восемь лет будет ваш дом!
– Иди давай, занимайся своим делом, – строго сказал мужчина, и она отступила, качая серьгами.
– Ефимов, – сказал мужчина и подал Дорофее руку.
– Товарищ Ефимов, – сказала Дорофея, – пойдемте со мной, тут кое-что, кажется, можно сделать.
Она несколько раз обошла с комендантшей комнаты и рассмотрела все. Люди относятся к общежитию как к пересадочной станции, это уж известно. Девушка украшает свой угол, до других углов ей дела нет; мужчина, за редчайшими исключениями, не украшает ничего. Никто не предполагает просуществовать здесь всю жизнь, все ждут пересадки. Один хлопочет о семейном общежитии, как о более удобном вокзале. Другой состоит на учете в жилотделе, и его очередь не так уж далеко. Третий ждет обещанной квартиры в строящемся доме. Пассажирам, ожидающим пересадки, не приходит в голову побелить на станции потолки или прибить вешалку. Они предоставляют эту заботу учреждению, в ведении которого находится станция. По учрежденскому плану потолки будут белиться в 1951 году, а вешалки не предусмотрены…
– Через восемь месяцев! – говорит Дорофея, ведя Ефимова по общежитию; за ними идут Евгения Ивановна, комендантша и откуда-то взявшийся пышноволосый молодчик в куртке с молниями. – Но ведь надо восемь месяцев прожить по-человечески. Та, другая, родить собирается, как же это будет?
Парень с молниями поправляет пышные волосы и выдвигается вперед.
– Мы на учете в жилотделе, – говорит он.
Ему неловко, что их с Таней угол огорожен простынями, когда у Ефимовых такая красивая ширма.
– Мы купим ширму, – говорит он. – Хотя наша очередь в жилотделе уже близко.
– Ах, боже мой, – говорит Дорофея, рассердившись. – Она не будет ждать, когда подойдет очередь. У нее свои сроки. Надо иногда и личной инициативы немножко, товарищи мужчины.
Она уже все придумала, и у нее блестят глаза. Здесь есть за кухней комнатка, маленькая, в одно окно, – должно быть, в старое время предназначалась для прислуги. Вот ее и отдать семейным.
– Девчата крик подымут, – говорит комендантша. – Девчата, что тут живут. Они давно живут, пригрелись.
– Поговорим с девчатами, – отвечает Дорофея. – Всегда можно для хорошего дела убедить людей.
– Союз разрешит ли. Женское общежитие. Опять-таки их не пропишут, изволь радоваться.
– Разрешит союз… Только условие, товарищ Ефимов, – говорит Дорофея, – разгородить как следует, материал вам достанем, а работа ваша.
– Понятно, – говорит Ефимов, нахмуренный по-прежнему, но с проблеском интереса на лице. – По пол-окна, значит. Сухой штукатуркой если городить.
– А сверху обои, – задумчиво говорит Евгения Ивановна.
– Сколько надо сухой штукатурки?
– Сейчас, – говорит Ефимов и уходит. Остальные стоят и ждут его молча.
