аж на двадцать рублей, — снова влез объездчик.
— Отдай ты ему эту рыбу! Не на продажу ведь ловил?
— Он заплутал. Шел на Белое, мест наших не знает, вот и набрел на колхозное. Не кричал, не хулиганил, не убегал, а сам шел сюда, — сказал Агафон и на каждое «не кричал», «не хулиганил», «не убегал» — для убедительности тыкал в Аржанова пальцем.
— А ты говоришь? Выпиши ему талон, чтоб на станции Кузьмичев не захомутал, и отпусти, — и, возвращая Аржанову удостоверение, сказал: — Агафон, редактора-то покорми, перед тем как отпустить. Во, карпа зажарьте! Да сметанкой залейте!
— Да хоть четырех! — обрадовался Аржанов.
— Ну, четырех?.. Для четырех — ящик водки нужен, а где его сейчас взять? — и, улыбнувшись, добавил: — В следующий раз вас и оштрафовать могут. Вы уж повнимательней будьте. У нас там везде щиты стоят. — И с улыбкой протянул удостоверение.
Из правления они вышли вдвоем. Агафон отвязал лошадь и, взяв ее за повод, сказал:
— Гляди, как повернулось, не ожидал. И чего он ваньку-то валял?
— Кто он такой? Председатель? — спросил Аржанов.
— Председатель?! Да ты что! Это — Пашка, бригадир полеводов. Парень умный, в институте учится, а тут балаболкой представился. Глупости говорил.
— Балаболкой не балаболкой, а рыбу отдал и домой отпустил, не то что ты, старый, — поддел Аржанов объездчика.
— Сплошал малость. Надо было у тебя там, на озере, все твои деньжата отобрать, а карпов домой отнести. Тогда бы ты меня зауважал... — Объездчик засмеялся, подмигивая ему, да не одним глазом, а всем морщинистым, загорелым лицом. — А Пашка, если хочешь знать, с тобой дурочку валял! — Но, увидев удивленное лицо Аржанова, пояснил: — Это он по-нарочному с тобой под деревенского дурачка ваньку валял, чтоб потом в бригаде народ потешить.
— Ну это ты, дед, брось, — обиделся Аржанов. — Тешить-то будет нечем.
— Потому и рыбу тебе отдал! А стал бы байки врать про разное, да нас за дураков принимать, он бы и акт составил, и рыбу забрал.
— А ты хитер, мужик!
— А ты, поди, думал, старикашка на коняшке — валенок?
Аржанов сконфуженно пожал плечами.
Агафон предложил:
— Пошли ко мне. Карпа зажарим.
— Да можно всех четырех!
— Домой свези, похвастай.
— Я ведь не рыбак. Не поверят. Скажут, купил.
— Я тебе справку дам! — И объездчик весело засмеялся. — Справке-то, поди, поверят?
— Справке — поверят!
Они долго смеялись, глядя друг на друга. Даже мерин и тот, понимая их настроение, весело пофыркивал, поводя из стороны в сторону головой.
Когда совсем стемнело, Аржанов, распрощавшись с Агафоном, той же дорогой, какой шел к озеру, зашагал к станции.
Проселочная дорога, укатанная машинами, вела от темного леса, а над лесом, в стемневшем небе, висел диск рыжей луны. Аржанову показалось, что идет он по знакомым с детства местам, тысячи раз хоженным, и оттого, что уходил от них, а не оставался, болью отозвалось в сердце. Он ускорил шаг, не оглядываясь заспешил туда, где ждали его привычные и простые в своей повседневности дела. В рюкзаке, завернутые в мокрую тряпицу, спали два оставшихся карпа. В деревне зажгли свет, на танцплощадке, у сельсовета, завели радиолу, и кто-то, пугая старух на завалинках, с грохотом прокатил на мотоцикле от сельпо к реке, и река, спружинив эхо, отбросила весь этот грохот в спину уходящего Аржанова.
Прощаясь, Агафон обещал ему в следующий его приезд показать и лес, и то место, где стоял староверческий скит, волей Петра попавший к ним, дать покататься на мерине, спокойном и мудром, давно уже шагнувшем в старость. В сарае, за избой, Аржанов приглядел косы, и давешняя мечта городского жителя проснулась в нем с новой силой. Посмеиваясь над ним, Агафон пообещал научить его и косить. Все эти незамысловатые, скользящие мысли принесли ему необъяснимую тихую радость, и Аржанов, как-то незаметно для себя, распрямился и теперь шагал спокойно и размеренно.
До станции он дошел быстро. У станции остановился и посмотрел назад: проселочная дорога, с чуть заметной колеей, вела к темному лесу, а над лесом висела луна. Аржанов рассмеялся и ради озорства громко крикнул: «Ого-го-го!!!» и послушал — вернет ли ему эхо его голос?
Нет, кругом было тихо-тихо.
Недолго ждал электричку, а когда она подошла, вошел в третий от начала вагон, занял место у окна, положив свой рюкзак рядом. С шумом закрылись пневматические двери, электричка тронулась и, набирая скорость, понесла его к дому, оставив позади знакомую проселочную дорогу, две березки, теперь уже затерявшиеся в густо подросшем лесу, Агафона с его мерином, злополучную рыбную ловлю, и Пашку, веселого бригадира, так и не зашедшего к ним на карпов в сметане.
ГЛАВА ВТОРАЯ
За окном в светящуюся нитку вытягиваются фонари вдоль по шоссе, оранжевым газовым зайцем скакнул факел где-то далеко за поселком Дзержинского, слепящим полымем света проявилась и мгновенно промелькнула станция, и снова все потонуло в ярости, казалось, взбесившейся от скорости электрички.
Аржанов сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и вспоминал, как шли они через деревню, как чистили рыбу во дворе дома, как разводили огонь в печурке, сложенной здесь же, как Агафон ходил к соседке за подсолнечным маслом, а потом жарил карпов, что-то бормоча себе под нос. Расположились они под большой ивой на дощатом столе. Из погреба Агафон достал малосольных огурчиков, нарезал хлеб большими ломтями и, сходив в избу, вернулся с початой бутылкой водки. Выпив, они стали молча есть рыбу, не зная, о чем говорить друг с другом. Но водка развязала-таки языки, и Аржанов стал рассказывать о себе, об отце, прошедшем войну от Москвы до Инстербурга.
— Инстербург?! — обрадовался Агафон. — Так и я там войну кончил! В госпитале. Я в пехоте воевал. В полковой разведке. 206‑й Краснознаменный стрелковый полк. Тяжеленные, скажу тебе, были бои в Восточной Пруссии в середине августа сорок четвертого...
В середине августа 1944 года, после боя при форсировании реки Нямунас, 206‑й Краснознаменный стрелковый полк вышел к реке Шящупе, притоку реки Нямунас, и закрепился на его правом берегу. Дальше начиналась Восточная Пруссия. Впереди были бои за Тильзит, Гумбиннен, Инстербург...
Узкую и неглубокую речушку не удалось пройти с ходу, и полк, закрепившись, стал подтягивать отставшие тылы,
