пугачевщиной, хотя совсем недавно думал об аналогии. Но ведь пугачевщина – это все же система, а ныне вся соль в том, что нет никакой системы. Россия, если угодно, перегрелась от внутреннего и внешнего огня, и лава потекла по ее телу. И будет течь, сжигая чуждое ей, пока…
Тут распахнулись двери, и в проеме появилась Руфина Эрастовна в нежно-оливковом и весьма молодящем ее пеньюаре.
– До завтрака за водку – это уж слишком по-русски даже для смоленского дворянства, господа!
6
Поручик Старшов в последний раз услышал слова о дворянстве, проникнутые теплой иронией. Отныне ему предстояло слышать о сословии, к которому он принадлежал, с презрением или отчаянием, злобой или кликушеством – всегда с излишней любовью или еще более яростной ненавистью и никогда – равнодушно. Целое сословие, долгое время находившееся у многочисленных рулей неповоротливого и скверно управляемого государства, уходило в небытие. Именно сословие, поскольку дворянство как класс было ликвидировано самим актом освобождения крестьянства, но и сословие в целом оказалось никому не нужным, несмотря на высокую образованность, знания и мощнейший пласт культуры. Терявшая кристаллическую решетку Россия теряла и свою военную и чиновничью касту, и улыбка Руфины Эрастовны была улыбкой над уже вырытой могилой.
Но тогда Леонид не ощутил никакого кладбищенского озноба. Тогда он просто обрадовался, что можно прервать тяготивший его разговор с двумя растерянными стариками, тут же вызвался разбудить жену к завтраку и появился к обеду.
– Браво, поручик, – очень серьезно сказала хозяйка.
Татьяна весело улыбнулась, а Варя смутилась до румянца. Отец, хмуро и немузыкально бубнивший под нос некое подобие романса, отметил с генеральской прямотой:
– Война есть простейшее перераспределение житейских радостей.
И Варя сконфузилась еще больше.
– А где же Иван Иванович? – бодро спросил Старшов, чтобы сбить этот игривый тон.
– Отбыл восвояси, на мужицкой телеге с вожжами в руках. – Николай Иванович подумал, повздыхал и решил разъяснить: – Он приезжал за моим советом.
– Друг мой, он приезжал за деньгами и уехал с ними, – вскользь пояснила Руфина Эрастовна. – Мишка объелся варенья, и его следует подержать на диете.
Женщины заговорили о детях, диетах, домашних снадобьях и заботах, неуклонно возрастающих день ото дня. Олексин недовольно послушал их, сказал Леониду:
– Иван – человек сломленный, но в нем есть запас живучести. Ты ощутил?
Поручик не ощутил никакого запаса в старике, потрясенном явлением юношеской любви, но поддакнул.
– Ты знаешь, что он кормится от земли, как простой мужик? Вот, представь себе, освоил. Не знаю, смогут ли вчерашние холопы управлять державой, но истинно благородный человек всегда взрастит свой кусок хлеба. А Лена была когда-то сказочно красива. Сказочно.
– Не имела удовольствия быть с нею знакомой, но могу сказать с полной уверенностью, что ваша сказочно красивая родственница – женщина без сердца, – громко провозгласила Руфина Эрастовна, прервав саму себя в рассказе о каких-то симптомах детских недомоганий. – Увлечь романтического юношу, заморочить ему голову обещаниями, а затем сбежать почти с первым встречным – это, знаете ли, весьма и весьма даже для меня. Да, да, мой друг, не стоит выражать сочувствие, похожее на сожаление.
– Да полноте, Руфина Эрастовна.
– Ваш взгляд красноречивее вашего языка. А главное, точнее его.
– И все же, тетушка, вы не правы, – твердо сказала Татьяна. – Вы обидно не правы, хотя мне очень неприятно говорить это. Ведь дядя Ваня спас греческую девочку не просто от гибели, но и от позора, точнее – в момент позора. Мужские руки уже сорвали с нее одежды, уже повалили… – Татьяна запнулась, порозовела, даже похорошела. – Да, они не успели над нею надругаться, но дядя Ваня – юноша в шестнадцать лет! – видел ее в самом страшном, самом унизительном для женщины положении. И двенадцатилетняя девочка знала, что он видел, – вы подумайте только, что творилось в ее душе? Мы говорим о ее неблагодарности, но ведь она не могла представить дядю своим мужем, не могла! Любая форма благодарности была для Елены Захаровны приемлемой и необходимой, кроме замужества. Извините, но мне кажется, что вся родня требовала от несчастной девочки того же, чего желали и казачки, только вполне добровольно и, так сказать, в благодарность. Да я бы повесилась скорее!
– Татьяша, ты уж чересчур… – начала было Варя.
– Ничего не чересчур! – громко сказала Руфина Эрастовна и встала, с грохотом отодвинув стул. – Ты прелесть, Татьяна, ты разумная прелесть, и я обязана тебя расцеловать. И признать, что ты – мадам Жорж Санд.
С этими словами она обогнула стол и торжественно расцеловалась с Татьяной. А генерал радостно хлопнул в ладоши, энергично потер их и признался, что его младшая дочь утерла нос собственному отцу.
– Мы все – скоты, – пояснил он. – Мы столько лет мучили собственным эгоизмом юное существо, не пытаясь заглянуть ему в душу. Это могла бы сделать Маша, но к тому времени она уже совершила свой подвиг. – Он вздохнул. – Но ты унаследовала своей тетке, дочь! Ты унаследовала ее романтический максимализм, и это прекрасно. Прекрасно!
Ни утром, ни за обедом ничего особо существенного не случилось, и впоследствии Леонид не отмечал бы этот день в своей памяти. Женственное буйство Вари, умноженное многодневной тоской и постоянными страхами да еще возведенное в квадрат двойным материнством, занимало все его время и отнимало все его силы, а те, что где-то еще прятались, он с упоением растрачивал на Мишку и совсем еще маленькую Руфиночку. И забывал о всех и о всем; и, наверное, так бы и уехал, испивши из родника собственной семьи, но тесть, растревоженный внезапным визитом брата, которого любил больше всех во всей многочисленной родне Олексиных, вечером выманил в свой кабинет. В тот самый, переехавший из Смоленска вместе с военными картами, запахом табака и потаенными водочными резервами.
– Если армия мародерствует, следовательно, армии нет. А государство без армии – медуза. По воле волн, то бишь иных царств и народов. Ты думаешь о будущем?
– Каждый день, – сказал Старшов. – Утром – как бы дожить до вечера, вечером – как бы дожить до утра.
– Ты изо всех сил пытаешься удержаться в панцире ротного командира, – изрек генерал. – Тебе стало выгодно не видеть дальше окопа, не знать шире собственного участка и не слышать ничего, кроме прямых команд.
– Разве?
– Ты очень точно определил собственные границы. Но ведь существует отечество, земля оттич и дедич. Надеюсь, ты не отрекся от нее во имя вполне естественного животного желания уцелеть?
– Боюсь, что наше отечество само отречется от нас, – невесело усмехнулся Леонид. – Для мужика не существует отечества, нашей с вами оттич и дедич: для него вечно существовала
