эту тему на Вильгельмштрассе более десяти минут, чем обычно, должен был бы обратить на него внимание.
Лью сдержанно слушал это воплощение gemütlicher alter Junge, уютного старого юноши. Большинство историй, которые он слышал от Верфнера, сводились к тому, что жизнь в поездах приучает использовать любую возможность передохнуть. Тайна присутствия Верфнера в городе, так далеко от его почвы, так близко к его британскому антагонисту, не была раскрыта. Это неотвязный классический ночной кошмар о человеке, находящемся там, где он не должен находиться. Несмотря на многократное и активное отрицание двойничества обеими профессорами, некая симметрия была разрушена. Нарушена. Этого было достаточно, чтобы Лью вернулся к своей вредной привычке грызть цикломит. Он отправился на поиски туалета, в котором это можно было бы сделать, хотя считал, что мог бы незаметно добавить таблетку в виски и принять лекарство таким образом.
— Верфнер в Лондоне, — сообщил Лью Когену на следующий день.
— Два Н докладывали об этом.
Лью показалось, что Коген смотрит на него странно. Более чем странно, а насколько странно это было?
— Всё становится очень странным. Конечно, у нас на повестке дня другие задания, но, думаю, с этого момента вы получаете полномочия — вам доверяют — реализовать любую инициативу, которую вы сочтете нужной. При возможности.
Лью уловил в его голосе мрачные нотки.
— Коген, не могли бы вы уточнить?
— Это относится к области метафор. Думайте об этих двух профессорах как о «громилах» на дороге. Иногда человеку удается с ними не встретиться. А иногда ему приходится принять меры.
— Вы ведь не предлагаете...
— Я ничего не предлагаю. Лучше, чтобы все были готовы, вот и всё.
Глаза маленького Ника Нукшафта широко раскрыты, рот кружком.
До Лью не сразу дошло, что это значит, а тем более — что за игру они вели с ним всё это время, но ему потребовалось немного времени, чтобы понять. Ему как-то удавалось обходиться здесь, в Англии, без перестрелок, неожиданного раскрытия ножей, потоков крови, кулаков или удобных предметов мебели, он начал по глупости надеяться, что подбрасывание оружия и смерть может не быть таким очевидным решением вопроса, как в былые времена в США. Каким цивилизованным, каким английским, как ему казалось, он стал, пока И. П. Н. Т. — сейчас он понял это со всей ясностью — продвигалась вперед, организации дела не было до того, носит он ковбойскую шляпу или котелок Сити, какие английские гласные звуки или тайные социальные коды он выучил, когда все карты были раскрыты, вот кем он оказался — не более чем их наемным стрелком из Штатов, в резерве, готовым для какого-то страшного часа.
Но еще кое-что о Лондоне — уязвленное самолюбие не могло быть уязвлено долго, поскольку сразу за углом ожидало новое оскорбление, готовое наброситься на вас. Сейчас более интригующим было отсутствие удивления у Когена, услышавшего новость о том, что Верфнер в городе. Это мог быть какой-то врожденный талант Когена в изображении каменного лица, но тогда, опять-таки, если предположить...
Лью разыскал двоих Н, которые ели малину в маринаде из эфира, и теперь, хихикая, не смогли удержаться от того, чтобы не начать напевать, повторяя с начала, мелодию из третьего акта «Вальсирующих в Уайтчепеле», а Найджел начал аккомпанировать им на гавайской гитаре, вот так:
О, пою-
- щая птица
из Спиталфилдс —
как одиноки все они
без твоей моло-дии!
Когда моя
Овсянка
брусчатки
начнет щебетать
вновь
Моему
возбужденному мозгу
Свой дорогой напев
Неежно? Хотя
Нынче весна
В Степни, как нам
сказали, в сердце моем
Холод, словно
В морозном
море
— пока моя
Поющая Птица
из Спиталфилдс
На своих маленьких
каблучках
Не вернется, скача,
Ко мнеее!
— (Моя дооорогая!),
[Сначала]
Когда они замолчали, чтобы перевести дыхание, Лью решился:
— Парни, вы учились у профессора Ренфрю, верно?
— Да, в Кингсе, — ответил Нэвилл.
— А профессор Верфнер, которого мы встретили прошлым вечером в театре — не был ли он точной копией Ренфрю?
— У него были другие волосы, — задумчиво сказал Найджел.
— Еще и одежда немного пообтрёпанней, кажется, — добавил Нэвилл.
— Но, Нэвилл, это ведь ты говорил: «Послушай, Найджел, почему профессор Ренфрю говорит с таким смешным немецким акцентом?». А ты ответил: «Но, Нэвилл, ты ведь знаешь, что это не может быть старик Ренфрю, в таких уродских туфлях», а ты...
Но тут Лью заметил что-то невероятное, что-то, о возможности чего в связи с этими двумя людьми он и помыслить не мог — они обменивались сигналами, не совсем предупреждениями, но подавали знаки руками и глазами, как могли бы делать актеры в водевильной миниатюре, они были воплощением британских идиотов. И в этот момент светозарного помутнения он также понял, хоть и слишком поздно для этой ситуации, что Ренфрю и Верфнер всё это время были одним и тем же человеком, этот человек обладал какой-то паранормальной способностью находиться минимум в двух местах одновременно, и все в И. П. Н. Т. знали об этом, знали всегда, скорее всего — все, кроме Лью. Почему никто ему не сказал? Для чего еще они могли бы его использовать, что должно было держать его слепым в темноте? Его это должно было бы больше раздражать, но он решил, что это не непочтение, а нормальная для Лондона ситуация.
Решив воспринимать двух профессоров как одного человека, Лью почувствовал странную свободу, словно от рабства, условия которого он никогда не понимал в полной мере. Ладно. Возьми эти деньги и зови его Болваном. Проще некуда.
Он провел остаток дня наверху в книгохранилище И.
