встрече в десять утра в прусском посольстве.
Иоанн уселся на диване. Мысли его не устремлялись к какой-либо определенной цели, а душа, погрузившись в некий туман, желала отдохнуть, желала избавиться от власти мысли…
Он уже больше ни на что не рассчитывал. За ним ничего не стояло, рядом никого не было. В полном одиночестве, «лицом к лицу». В полном одиночестве перед своим богом. Но теперь весь мир принадлежит ему! И сам он – не более чем сор, который швыряет из стороны в сторону бурный порыв ветра…
Однако там, вдали, на расстоянии множества лиг и километров на восток, взору его открывается в полумраке залитый светом, тихий островок с берегами, утопающими в сумерках, который завораживает птиц и делает более сладостной жизнь человеческую. И там, среди самых простых людей пребывает их врач-утешитель, немного нелюдимый и иногда гордящийся своим прошлым – прекрасным и темным, но славным…
Он поднялся. Прошелся вдоль комнаты и непроизвольно остановился у зеркала. Цвет лица выдавал усталость. Морщина между бровями стала более глубокой, какой-то свет играл в глазах, когда они слегка прищуривались… А волосы… Волосы совсем поседели, скрывая в своих волнах отдельные еще черные пряди…
Был ли он сильным? Стоял ли он выше случайности, делающей то или иное событие несчастным или счастливым? И все же в жизни есть события, с приближением которых мы ощущаем интуитивно предчасное благоговение судьбы. И иной раз, проецируя эти события до максимальной их растяжимости, – уже вопреки воле судьбы, – мы ощущаем дивную гордость неповиновения и ликования творца – некоего малого бога, который самопроизвольно творит, ловя мимолетное мгновение, играя в течение нескольких минут своим престолом. Увы, сколько раз приходилось нам склоняться, чтобы терпеливо соединять вновь обломки этого престола, начиная всякий раз с самого начала… Дрожь пробежала по его телу и исчезла в недрах его существа. Поначалу непроизвольно, а затем уже намеренно он поднял руку, и с губ его сорвалось громкое «Нет!». Затем он подошел к столику, зажал голову между ладоней и остался так, словно в бегстве… О да! Мы поднимаемся до сорока лет, беззаботно занимаясь исследованием самих себя, но затем спускаемся к пятидесяти обеспокоенные, захваченные врасплох тем, что повстречали на пути своем, и столь готовые уже обнести крепостной стеной открытую нами неисследованную область – Одиночество…
Король Прусский настойчиво провоцирует Австрию Западной Пруссией, но и нам бросает кусок Великого Герцогства Варшавского, которое еще совсем недавно было для него священно и неприкосновенно, полагая, что мы последуем за ним в его хождении над пропастью. Он не знает, не представляет себе того, в чем я уверен, того, что не замедлит явиться…
Он тряхнул головой, закидывая волосы назад, и сложил руки на груди. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы дело зашло так далеко. Нет! Около десяти от откроет Гартенбергу, что вполне надежные лица сообщили ему о «тайных» намерениях союзников, которые взирают с опасением на претензии России и Пруссии. Люди, бывшие до недавнего времени «своими» готовят новую войну. Конечно, благодаря этому открытию Пруссия разгадает загадку российских уступок, в искренности которых она всегда сомневалась… Она будет считать русских временными «друзьями», ставших таковыми в силу обстоятельств… Его откровение – палка о двух концах. А если некая дьявольская причуда найдет еще некое третье решение – неужели это так уж невероятно? – он останется попросту «неким интриганом», чужаком, восточным варваром, так никогда и не понявшим тайной солидарности европейских держав…
Но он верит в свой план и будет действовать только так!
Внезапно вошел слуга и доложил о прибытии секретаря из императорской свиты. Его Величество просит явиться немедленно…
Подъезжая к Шенбрунну, он думал о том, что дело могло принять размеры гораздо более значительные, чем он представлял себе. Может быть, царь узнал из другого источника о намерениях Пруссии и первым бросал перчатку? Все может произойти еще до окончания обеда. Все вероятно – даже второй тост…
Император Александр снова принял его у себя в спальне. Когда министр вошел, он еще мечтательно стоял у окна. Казалось, что по лицу его только что пробежало волнение, оставившее после себя необычайное удивление. Но он был уже спокоен и безопасен в своих решениях. Он дружески положил руку на плечо своему советнику и совсем просто сказал:
– Любезный граф, сообщаю вам – и, надеюсь, первым, – что Наполеон бежал с Эльбы и вчера в полдень прибыл в Париж. Вечером, находясь в Керамике, он дал амнистию всеми политическим и уголовным преступникам…
Император резко повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
– Вы не находите это странным, господин граф?
Иоанн не стал медлить с ответом:
– Ваше Величество помнит, что я всегда принимал в расчет эту тень, витавшую над делами Конгресса… Я всегда беспокоился о тщетности наших решений… Однако сегодня это известие не удивляет меня. Я дерзаю открыто заявить перед лицом Вашего Величества, что это не представляется мне неприятным…
Царь с трудом сохранил самообладание:
– Однако вы удивляете меня, Иван Антонович. Причем именно в часы, когда это не подобает. Мы ответственны за каждую уходящую секунду…
Тогда Иоанн попросил позволения объясниться. Он уже давно считал невозможным дружеское взаимопонимание с союзниками в вопросах о разделах. Союзники обвиняли их в алчности, тогда как сами они, будучи более виновны во всем происходящем, то и дело бросали жадные взгляды от Индии до Далмации и Форарлберга… В последнее время ему пришлось сражаться на нескольких фронтах, рискуя потерять доверие Его Величества… Несомненно, до наступления лета придется воевать с кем-то, и лучше с Наполеоном, чем с «союзниками»… Поэтому он явился в самый нужный час, чтобы предотвратить непоправимую беду. Потому что в последний момент дружественная Пруссия оставила их одних, колеблющаяся и сомнительная из-за своего тщеславия…
Император улыбнулся невинной улыбкой:
– Господин граф, ваши пророчества я нахожу несколько дерзкими, но в данный момент неопасными. Я полагаю, что положение вещей вынуждает теперь всех нас сплотиться перед лицом опасности. Потрудитесь еще ради этого…
Иоанн чувствовал себя уже совсем уверенно:
– Пусть Ваше Величество соблаговолит поверить, что после двухмесячной подготовительной работы я уже почти добился осуществления моих замыслов. Надеюсь, Пруссия, наконец, поймет, что ожидает ее из-за ее же колебаний… Впрочем, избытком времени не располагает теперь никто…
Они уже почти подошли к коридору. И тут, что было весьма трогательно, император крепко, даже с чувством пожал ему руку…
Несельроде и Штакельберг, которые обычно получали аудиенцию раньше, еще находились в русском посольстве. Разумовский только что прибыл в Шенбрунн. Взгляд его пылал. Может быть, ему известно
