поздно. Так и вошла в историю медаль с идиотским текстом.
Белоус зашелся то ли смешком, то ли кашлем.
— Врешь?
— Ей-богу! — Теперь уже засмеялся парень.
— А парень-то веселый, — прислушиваясь к разведчикам, сказал Кустов. — Помни, Потапенко, если через тот коридор не пройти, нигде не пройти. В прошлую ночь Агафон нащупал. Об одном договоримся особо, Алеша: увидишь зеленую двойную в твою сторону — дело наше труба. Бей по берегу, чтобы клочья летели. Вот, пожалуй, и все. Паренек-то этот с нами пойдет, или потом дошлешь на место?
Кустов первым оправил под ремнем маскхалат и, взяв с бруствера автомат, спросил: «Готовы? За мной, марш».
В неподвижном зное томительно созревала гроза. Она ниоткуда не шла, а как тесто на хороших дрожжах, медленно поднималась от земли, где-то там, у горизонта, откуда минуту тому назад дул слепой теплый ветер.
Гроза набухала, готовая взорвать фиолетовыми змеями почерневшее небо и затихшую воду реки Шящупе.
Мгновение... И небо рухнуло на землю, разрезанное пополам молнией. Одновременно с громом ударили первые крупные капли дождя, поднимая мелкие и частые фонтанчики всплесков, как от пуль, по реке.
Гроза еще долго озаряла фиолетовым, до неправдоподобия ярким жестяным светом темную землю и лиловые тучи, пока не покатилась дальше, ухая громом — то совсем рядом, то где-то там, у самого края земли.
А дождь, проводив грозу, сплошной стеной закрыл противоположный берег и разведчиков, ушедших в незнаемое. Только к исходу ночи дождь перестал, как будто кто-то там, высоко-высоко за клочковатыми, грязными облаками, гонимыми ветром, выпрямил наклоненное небо.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
За окном показались зеленоватые огни депо, пустые товарные вагоны, одинокая тусклая лампочка над воротами мебельного склада. Электричка что-то прокричала квадратной трехэтажной башне-диспетчерской и плавно затормозила у платформы.
Через минуту поезд тронулся, прихватив шумных девчат. Толкаясь, усаживались они на пустую лавочку.
Аржанов, прислушиваясь к их веселой перекличке, начинает собираться, через три остановки и ему выходить.
— Отдых, — прохрипел динамик.
С шипением распахнулись пневматические двери, и Аржанов шагнул в тишину подмосковной ночи. Глотая сухой сосновый воздух, медленно пошел через лес.
Подходя к дому, увидел, как низко, с ревом, сотрясающим землю, пролетел пузатый, с мигающим красным глазом пассажирский самолет, взлетевший с Быковского аэродрома. Самолет скрылся, но в ночном пегом небе долго еще слышалась замирающая его угрюмость, рождая тонкий серебряный перезвон в окнах давно уже спящих домов.
«...Огромный корабль с широко разнесенными стреловидными крыльями находился в воздухе уже третий час. Добрая дюжина испытательных полетов осталась позади. Последние полеты из серии на дальность подходили к концу. И этот полет через пару часов должен был окончиться посадкой. Все в авиации начинается со взлета и кончается посадкой. Но вот стрелки приборов, контролирующих работу одного из четырех мощных турбовинтовых двигателей, внезапно сошли со своих законных мест и медленно поползли все ближе и ближе к тревожным красным меткам на циферблате. Казалось, не будет конца этому движению. Через несколько секунд двигатель затрясся, захлопал, как мокрое белье на ветру, из него повалил густой дым, а через мгновение наружу прорвалось пламя. Пожар! Бортинженер привел в действие противопожарную систему. Горящий мотор со всех сторон обдало упругими струями. Но пожар, притихнув на несколько секунд, бурно вспыхнул вновь, как только опустели баллоны с огнегасящим веществом. Отдав штурвал от себя, летчик бросил тяжелую неманевренную машину в глубокое скольжение, надеясь, что косая обдувка встречным потоком воздуха собьет пламя. Все было напрасно. Пожар разгорался. Вот он уже перекинулся с мотора на крыло, а это прямая угроза жизни экипажа».
Здесь и впрямь хватай мешки — вокзал отошел!
По всем законам в авиации должна бы была последовать команда: «Всем покинуть машину!», но Емельянов, глотнув слюну... закашлялся и... проснулся.
Еще не рассвело. За садом, совсем недалеко, шумело море. Хозяйский петух хрипло и немузыкально прокукарекал с грузинским прононсом, оповестив мир о своем пробуждении. «Ну да... — подумал Емельянов, — нам лишь бы прокукарекать, а там и не рассветай». Он потянулся за часами и уронил книгу. Это был Сетон-Томпсон «Рассказы о животных». Вчера на ночь Емельянов читал рассказ «Арно». Он поднял книгу и выпавшую закладку. Полистал, открыл книгу на той странице, где вчера окончил читать, и, пробежав глазами строчки: «...если бы Арно владел даром песни, он, несомненно, запел бы героическую песнь. Он летел ввысь восходящими кругами...», вложил закладку и закрыл книгу.
В Гагры он приехал недели на две, да и то это так, предположительно. Его должны были вызвать телеграммой, так они договорились, когда он выклянчивал эти недели из своего неиспользованного отпуска за прошлый год. Остановился он недалеко у моря, в старых Гаграх, сняв комнатку с видом на море, с колченогой тумбочкой, с десятком гвоздей, вбитых прямо в стену вместо вешалок, со скрипучей кроватью, у которой панцирная сетка доставала почти до полу, как только он опускал на нее свои «девяносто с парашютом». Другой бы на его месте обязательно поменял убогую комнатенку или вообще не поехал бы без путевки, но Емельянов обладал чисто русским характером: удивительной способностью принимать как должное, что приносит жизнь, — и хорошее, и плохое. Все в этой жизни Емельянов делал легко, без натуги: и жил, и летал, и работал. Когда друзья удивлялись или завидовали его удачливости, он отшучивался: «При хорошей женщине и мужчина может стать человеком», но после смерти Тани никогда не повторял этой фразы. Одно знал твердо — перемены не приносят ни улучшения, ни счастья, потому и второй раз не женился, не менял привычек, привязанностей, потому и сейчас не собирался искать нового жилья, радуясь и морю за окном, и петуху, больному ларингитом.
Емельянов закрыл глаза и попытался вспомнить начало сна. В последнее время ему часто снился один и тот же сон, но снился как-то урывками — то с середины, когда пожар уже охватил мотор и часть крыла, то с самого начала. Потом сон обрывался, как и сегодня, и он просыпался. Никогда не снился ему этот сон полностью. Проснувшись, он логически прослеживал свои действия, всякий раз находя правильный выход, и именно это злило его: «Задним числом — все умны», — ругал он себя.
Было просто удивительно, когда он успел освоить и полетать на истребителях и истребителях-бомбардировщиках, повоевать на фронтовых и тяжелых бомбардировщиках, испытывать вертолеты и самолеты вертикального взлета, транспортные машины, которые потом становились вариантами пассажирских самолетов.
