предотвратить готовую вспыхнуть в обозах панику. Судя по забинтованной голове, он был тоже ранен. Медленно прохаживаясь по плотбищу, он распоряжался спокойно и властно. После каждого близкого разрыва Ганька боялся, что дяди Василия уже нет в живых, а тот все расхаживал среди телег и бревен, похлестывая себя нагайкой по голенищу. Дважды проходил он совсем близко от Ганьки и не заметил его. Подойти же и показаться ему Ганька не решился. Знал, что дяде сейчас не до него.
Еще утром послал Василий Андреевич партизан-китайцев на Маньчжурскую сторону за ботами и лодками. Посланные побывали в бакалейках, расположенных ниже Винтовальной, и вернулись оттуда с двумя десятками лодок, с продуктами и разрешением китайских властей переправить к ним всех, кого успеют. Фельдшеры отобрали тяжелораненых и стали перевозить их за реку.
Артиллерийские наблюдатели белых заметили это и открыли яростный огонь по реке, по устью Убиенной. Четыре лодки с ранеными были потоплены. Остальные вынуждены были уплыть вниз по течению, прижимаясь к своему берегу. Сильно пострадали от обстрела и обозы. Люди успели скрыться под нависшими над распадком скалами, но десятки лошадей были побиты и покалечены, многие телеги разнесены вдребезги.
К вечеру разыгралась большая гроза. Медленно надвигалась с востока, из-за зеленых предгорий Большого Хингана, темно-синяя туча с ослепительно-белой верхушкой, с пышно взбитыми клубящимися краями. То и дело пробегали по ней, ветвясь и извиваясь, гремучие молнии. Скоро голубые вспышки заблестели над плотбищем, где неистово трудились тысячи людей. Как муравьи, облепили они плоты, копошились на берегу, стуча топорами, свивая из распаренных прутьев толстые кольца. Когда из тучи скользнула слепящая белым огнем исполинская молния и вонзилась в верхушку Винтовальной, оглушенные громом люди задвигались быстрее, пуще загорланили и застучали. Только смерть могла их сделать неподвижными и немыми.
С чувством внезапной восторженной гордости Ганька глядел на них со склона горы, пока не обрушился на землю ядреный шумный ливень. Надолго скрыл реку и горы, людей и телеги низвергнувшийся с вышины водопад. Сразу стало темно, как ночью. По рвам и расщелинам хлынули с Винтовальной бешеные потоки. Скоро ручеек в Убиенной сделался неукротимой, все смывающей на своем пути рекой. По ней вперегонки поплыли деревья, колеса, ящики, хомуты и дуги.
Пользуясь наступившим затишьем, на плотбище продолжали работать.
2
Ночью нагруженные беженцами и ранеными плоты стали отваливать один за другим от берега. К рассвету там остались лишь брошенные телеги и убитые лошади.
Затем начался отход боевых частей. Сотня за сотней вытянулась гуськом и стала подниматься на утопающую в сизом тумане гору. Бойцы вели коней в поводу, прижимаясь на скользкой и узкой тропе к замшелым скалам, у подножья которых шумела и клокотала река. В самых опасных местах, где нельзя было ни разойтись, ни разъехаться, непривычные к тяжкому пути кони испуганно фыркали, садились на задние ноги, рвались, обезумев, из рук. Чтобы не задерживать движение, таких убивали выстрелом в ухо и сбрасывали в полную мглы и сырости пропасть. Так был пристрелен и Ганькин конь, смирный и выносливый Гнедко. Когда он заартачился и остановился на коварной тропе, из мрака вынырнул коренастый суровый партизан в солдатской папахе. Он схватил коня за повод и мрачно скомандовал Ганьке:
– Слазь!
И только Ганька спрыгнул с седла, как раздался выстрел. Гнедко судорожно дернулся и упал сперва на колени, потом перевернулся на бок, суча ногами. Тотчас же темные молчаливые фигуры людей обступили его и сбросили в бездну.
– А как же теперь я? – растерянно спросил Ганька коренастого фронтовика.
– Пешком пойдешь!.. Давай проходи, не задерживайся.
Потрясенный расправой над бедным Гнедком, Ганька с ненавистью поглядел на фронтовика, обозвал его мысленно собакой и зашагал по тропе, как пьяный.
До ближайшей станицы было четырнадцать верст. Голодный и мокрый с головы до ног, шел Ганька сначала по обрыву над рекой, затем по черному, горелому лесу. Берданка за плечами вдруг сделалась страшно тяжелой и неудобной. Она натирала ремнем плечо, больно колотила по спине затвором. Он шел и чувствовал, что силы на исходе.
В пути все время обгоняли его незнакомые угрюмые партизаны. Никто из них не пожалел его, не подсадил к себе. А один парень в серой войлочной шляпе, с глазами навыкате, обгоняя его, прокричал:
– Торопись, сосунок! Теперь ты самый последний! Попадешь к баргутам – кишки на пику смотают…
И Ганьке стало страшно. Он знал, кто такие унгерновские баргуты и чахары. Они служили у Семенова по найму и были самыми отпетыми карателями. Они арестовали и изрубили шашками Ганькиного отца Северьяна и казаков-фронтовиков, не успевших уйти к партизанам. Вообразив, что каратели вот-вот настигнут его, он сбросил с себя ватную куртку, разулся и побежал. Остановился, только завидев внизу, среди курчавой зелени сопок, Аргунь и широкую станичную улицу, до отказа запруженную народом.
В станице, сморенный усталостью, он свалился у первой же избы в тень от бревенчатого тына и крепко заснул. Уже вечером на него случайно наткнулся мунгаловец Федот Муратов, вернувшийся с германской войны с четырьмя георгиевскими крестами. Он доставил Ганьку к Василию Андреевичу, в просторный купеческий дом, где разместился штаб.
Василий Андреевич только что вернулся с китайской стороны, куда ездил договариваться об устройстве там партизанского госпиталя. Госпиталь ему разрешили устроить в тридцати верстах от границы, в глухой тайге, чтобы можно было в случае необходимости заявить, что создан он красными на собственный страх и риск.
Увидев Ганьку, оборванного, исхудалого и словно оглушенного всем пережитым, Василий Андреевич покачал забинтованной головой, невесело усмехнулся:
– Значит, тоже с нами махнул? Это ты, пожалуй, правильно сообразил. Если уж семеновцы наш дом сожгли, то и тебя бы не пожалели. Мы с Романом им поперек горла стоим. Теперь они всей нашей родне будут мстить.
– Разве наш дом сожгли?! – испугался Ганька. – Где же теперь мама жить будет?
– Сожгли, племяш, сожгли. Горелого пенька не оставили. Видели наши разведчики с сопки за кладбищем, как заполыхали во всех концах Мунгаловского партизанские дома. А твоя мать… Боюсь, Ганька, что и с ней могли расправиться.
– Ну, мама их дожидаться не стала. Проводила меня, повесила на двери замок и ушла к бабушке Шулятьихе. Та ее не выдаст. Спрячет за печку или в подполье.
– Тогда другое дело! – обрадовался Василий Андреевич. – Будем считать, что с ней все обстоит благополучно. А о доме ты не тужи и Гнедка не жалей. Дом мы новый построим. Почище старого сгрохаем, как белопогонников разобьем. А насчет коня я что-нибудь сегодня соображу. Пешим тебя не оставлю.
Но ночью дядя разбудил Ганьку, приказал ему собираться и ехать за
