Много уже и забылось, но одно из заданий он вспоминал часто. Было оно относительно нетрудным. Горизонтальные площадки на малых высотах: скорость, близкая к предельной, никаких эволюций. Только одно: скорость и высота.
Емельянов взлетел. Вывел истребитель-штурмовик из разворота. Включил форсажный режим двигателя и сразу начал снижаться до указанной в задании высоты. На малой высоте перевел машину в горизонт и стал разгонять ее до звуковой. На скорости за 1300 км в час — первый режим: звуковая скорость — малая высота. И тут случилось непредвиденное, Самолет начал переворачиваться «на спину». А земля рядом. Считанные секунды были в распоряжении у Емельянова. Казалось бы, главное, что следовало делать, — парировать отклонение. Это привычно, в этом и заключается смысл пилотирования. И делается это почти машинально, не задумываясь. Но Емельянов не стал парировать отклонение! Напротив, как бы помогая машине вращаться, резко убрал газ и выпустил тормозные щитки. Самолет заметно замедлил вращение. И немедленно обрел упругость. Завершая поворот вокруг продольной оси, Емельянов вывел машину в горизонт. Набрал высоту. И только тогда понял, что грозило ему. Потом, уже на земле, выяснилось, что не хватило эффективности рулей; на столь большой скорости их было недостаточно для удержания самолета от переворачивания.
Спустя месяц Емельянов прочел в докладной записке оценку своим действиям: «Умение быстро и безошибочно проанализировать информацию позволило летчику-испытателю Емельянову И. К. принять единственно правильное решение — в мгновение он успел оценить темп вращения машины, характер скольжения, усилия на ручку управления и рули поворота, другие нюансы поведения машины. По совокупности этих явлений тов. Емельянов И. К. успел составить правильное представление о маневренных возможностях самолета и предугадать его поведение на уменьшенной скорости, что позволило ему спасти экспериментальный экземпляр истребителя-штурмовика».
Чтение докладной записки начальника ЛИСа заняло значительно больше времени, чем сам полет.
Время поменяло сны Емельянова. Как в детском калейдоскопе, одна картинка меняется на другую, так и у Емельянова: фронтовые сны сменялись на мирные. Только разве назовешь их мирными... Один только сон, из старой фронтовой коллекции, до неправдоподобия точный и конкретный, заставлял его часто просыпаться по ночам, вставать и долго курить на кухне. Утром он поднимался с головной болью, с противным, кислым привкусом во рту, пил крепкий кофе, который готовил себе сам, не доверяя Анюте. Наблюдая за тем, как Емельянов накладывает кофе ложку за ложкой в кофейник, Анюта незло выговаривала ему: «Пей, пей, Емельянов, пей. Серця затужавити, та й отлитаешь. Буде тоди полубницу садить. И это — «садить» — окончательно выводило Емельянова из себя: «Ну что ж ты за ехидна такая, старая! Буду, буду сажать клубнику — хто не працюе, той не исть».
Они долго и незло пререкались, пока Емельянов завтракал, а когда он вставал из-за стола и шел в свою комнату переодеваться, Анюта тайком запихивала в глубокие карманы его кожанки яблоко или бутерброд с любимым его сыром рокфор, да с таким запашком, что на Емельянова с подозрением и опаской поглядывали прохожие.
А сон был до гадости одним и тем же. Прошло уже тридцать лет, а ему все снилось, как взлетел он на Ил‑4 с небольшого аэродрома на острове Сааремаа. Взлетная полоса на том аэродроме не превышала 1200 — 1300 метров, что само по себе было ничтожным для бомбардировщиков, да еще нагруженных бомбами ФАБ‑500. Илы, на которых они летали на полный радиус действия, были изношены, моторы недодавали расчетной и нужной мощности, а внешняя подвеска крупнокалиберных бомб, как предполагалось, могли вызвать дополнительное сопротивление и повышенный расход топлива. Но Ставка требовала увеличения бомбовой нагрузки, и тогда командование поручило ему, Емельянову, опробовать взлет и посадку с повышенной бомбовой нагрузкой на его Иле с номерным знаком «365». Даже эти три цифры, спустя столько лет, помнил Емельянов.
Он вырулил на самый дальний старт, долго гонял двигатели, стараясь подобрать оптимальный режим для взлета, и, отдав тормоза, начал разбег. Ил пробежал больше половины грунтовой взлетной полосы, но нужной скорости для взлета так и не набрал. Прекращать взлет было уже поздно, и он, у самого края аэродрома, с трудом оторвал тяжелую машину от земли, перевалил через изгородь, мелкий кустарник у края аэродрома и... коснулся земли. Удар был сильным: сломались шасси, самолет развернулся вправо и плотно осел на землю, придавив плоскостями пятисоткилограммовые бомбы, готовые с минуты на минуту взорваться, и загорелся. Емельянов помнил, как они выскочили втроем, и, пробежав метров пятьдесят, упали на землю, спасаясь от возможного взрыва бомб.
И всякий раз во сне, как и тогда, он слышал крик воздушного стрелка из хвостовой части горящего самолета: «Спасите!» Емельянов, как от удара, вскакивал с тахты и шел на кухню курить. Этот крик «Спасите!» был для Емельянова настолько явственен, как будто бы звали его сейчас, а не тогда, в теплые августовские дни 1941 года.
Воздушный стрелок, зажатый между рухнувшей радиостанцией и полом, кричал из горящей машины. Они бросились к самолету, забыв об опасности, с трудом вытащили парня и, оттащив метров на сто, задыхаясь и обливаясь потом в своих меховых комбинезонах, упали на землю. Взрыва так и не последовало. Полеты на этот вечер были отменены. В столовой, за ужином, они выпили за здоровье друг друга. В первую же ночь после события Емельянов проснулся от крика: «Спасите!», и вот уже тридцать лет нет-нет да и снился ему этот сон.
Емельянов повернулся на бок, сел, опустив голые ноги на пол. Панцирная сетка глухо охнула и провалилась. Колени Емельянова оказались на уровне лица. «Комично выгляжу со стороны», — подумал он и за смеялся. Сделав усилие, попытался подняться, но кровать не пустила его. Тогда он передвинулся на жесткий край ее и только тогда смог встать. Голгофа, а не кровать. Сладко потянулся, расправил плечи и стал не спеша натягивать спортивные брюки.
В его неполные пятьдесят он говорил себе: «Впереди еще много времени». И время казалось ему бесконечностью.
Емельянов знал, что между ним и миром не существует правил игры. Не мы находим смерть, а смерть находит нас в нашей суетной повседневности. И только в последний момент, парализованные удивлением, потрясенные, шепчем: «уже?» Человек может управлять только самим собой, и одно это искусство не всякий постигает. Уходим из жизни по велению мира и входим в жизнь без собственного участия.
Середина лета в Гаграх — яркий, буйный праздник красок. Цветет магнолия, пирамидальные тополя выбрасывают похожие на клюкву красненькие цветочки, даже пальма и та, уступая настояниям солнца, застенчиво прячет под огромными листьями, похожими на
