Времена года - Вера Федоровна Панова

Когда выигрыш маленький, не думаешь о том, что это, в сущности, чудо.

…Спохватился: ребята ждут – договорились вместе идти на «Подвиг разведчика». Положил облигации – выигравшую отдельно от остальных – в коробку и поехал в «Колизей».

Матери оставил записку: «Наша облигация выиграла большую сумму. Посмотри в таблице». Ребятам не сказал. Очень хотелось сказать, но совестно было хвастаться. Фильм был великолепный. Саша хлопал с подъемом, изо всех сил.

Вернувшись, застал мать с запиской, облигацией и газетой – все сразу она держала к руках, растерявшаяся и румяная от восторга. Она была в пальто и косынке – видно, только что пришла. Геннадий был тут же.

– Сашок! – сказала мать. – Нет, что делается! Ты подумай – какие деньги!.. Мы теперь оденемся… Ух, вы увидите, как я оденусь! Сашок, папа хотел тебе купить велосипед, когда вырастешь, – купишь теперь и велосипед, и что хочешь… – Слезы брызнули у нее, она торопливо вытерла их рукой, в которой держала газету. – И пальто настоящее, нужно и тебе наконец пальто… Боже мой, и тут не везет, хоть бы вина купить, правда, Генечка, и отпраздновать, а мне на дежурство… Вместе пойдем в сберкассу, Сашок, ладно? А то очень большие деньги, вдруг ты потеряешь или вытащат… Досада какая, двумя бы днями раньше таблица, чудный шевиот был, представляешь, Геня, костюмный, как раз твой цвет, теперь уж расхватали, наверно, темно-синий, но не чересчур темно-синий, ты понимаешь… Сашок, дай я тебя поцелую. Ты у меня счастливый. Дай бог, чтоб ты всю жизнь был такой счастливый. – Она поцеловала Сашу. – Господи, где мои варежки? Сашок, сделай мне бутерброд, я за этой радостью даже чаю не выпила…

Она ушла. Немного погодя хлопнула дверь – ушел и Геннадий. Саша взял учебник и прилег на диван. Завтра литература, и Павел Петрович грозился спросить, надо выучить, хоть и не до того – устал и хочется помечтать.

Саша начал было читать про Ионыча и крепко заснул. Ему приснился большой приемник «Нева», сияющий зеленым глазом.

Он проснулся и увидел Геннадия, который стоял и смотрел на него.

– Не спишь? – спросил Геннадий.

В комнате находился еще какой-то человек, в бобриковой куртке и серой меховой шапке. Он был небольшого роста, пожилой, а лицо у него было такое, словно кто-то сгреб в горсть его нос и губы и вытянул вперед.

– Проснись на минутку, – негромко сказал Геннадий. – Где облигация твоя?

Человек в серой шапке сел на стул. Саша поднялся.

– Облигация где? – повторил Геннадий. – Дай-ка сюда.

– Зачем? – сонно спросил Саша.

– Зачем, зачем! – сказал Геннадий. – Объясняться еще… Значит, надо. Тут, что ли? – Он выдвинул один ящик комода, выдвинул другой и достал коробку, а из коробки облигацию.

– Вот, она самая, – сказал он. – Проверяйте. – И развернул перед человеком в серой шапке газету с таблицей.

Человек в серой шапке надел очки и заглянул сперва в облигацию, которую Геннадий держал в руках.

– Двадцать четыре сто восемьдесят три… – забормотал он и деловито повел по таблице коротким красным пальцем. – Двадцать четыре, двадцать четыре… сто… восемьдесят… три… – Он опять заглянул в облигацию. – Сорок восемь. А… посмотреть ее можно?

– Вот же, видите?

– Подержать-то можно? – просительно повторил человек осторожным голосом.

– Еще что! – сказал Геннадий. – Боитесь, что фальшивая?

– Для убедительности.

Геннадий подал ему облигацию. Человек в серой шапке оглядел ее, пощупал, посмотрел на свет и положил на стол. И сейчас же Геннадий проворно взял ее, как будто она могла улететь.

– Она?

– Бывают счастливцы, – сказал человек. – Твоя облигация? – спросил он у Саши.

– Да.

– Десять тысяч выиграл, – сказал человек. – Повезло… А у меня – веришь, Геня, – вот такая стопка, всю жизнь одалживал государству из всех видов заработка, и веришь – хоть бы один раз, хоть бы пустяк, для смеху, – нет! Фортуна сволочь, кого не полюбит, того уж не полюбит… Да. Это, значит, Геня, твои пенаты.

– Это их комната. Моя рядом.

– Ну, покажи твою комнату.

Человек в серой шапке встал и вышел с Геннадием. Он шел неторопливо и солидно, приостановился, чтобы взглянуть на картинку, висящую на стене, но Саша испугался: зачем они уносят облигацию? Правда, она была в руках у Геннадия; но это не очень-то успокаивало. Саша чуть не сказал: «Эй, слушайте!..» – но удержался, ему показалось неудобным выказать подозрение: все-таки Геннадий ему вроде отчима, а этот дядька Геннадию – знакомый, может быть даже родственник; наверно, Геннадий по рассеянности захватил облигацию, и они подымут Сашу на смех, что он собственник и трус. «Чепуха, как это так, чтобы прямо на глазах взяли и не отдали. И не вор же он, в конце концов…» Так уговаривал себя Саша, а сам волновался. «Серия 024 183, номер 48; в случае чего, заявлю моментально. Не посмеет Геннадий, он понимает, что я заявлю, не на овцу напали…» За стенкой смутно звучали голоса. «Чего они так долго?.. Фу, я дурак. Из такой семьи, и будет он красть… Если бы украли, так убежали бы сразу, а не сидели и не разговаривали…» Выходят переднюю. «Если они вместе выйдут из квартиры, я за ними сейчас же, у меня кулаки здоровые».

Было слышно, как гость надевал калоши и хвалил квартиру. Потом сказал: «Ну, пока». «Пока», – ответил Геннадий. Дверь хлопнула.

Геннадий вошел в комнату – против обыкновения резвой походкой и с довольным лицом.

– Получай… пасынок! – сказал он возбужденно и одну за другой бросил на стол три пачки денег, крест-накрест оклеенные бумагой.

– Что это? – спросил Саша.

– Это тебе вместо твоей облигации.

– То есть?

– Бери, бери, это твое и материно. Считай.

Саша машинально взял самую большую пачку. На ней было написано крупно: «10 000» к подписи.

– Я не считал, – сказал Геннадий. – Работа чистая, банковская упаковка.

Две пачки были поменьше, по 2 500.

– Я не понимаю, – сказал Саша.

Геннадий усмехался.

– Тебе нечего понимать. Твое дело – тратить.

– Он что, купил облигацию? – недоверчиво спросил Саша.

– Какая разница? У тебя была облигация. Теперь у тебя деньги. В полтора раза больше, чем ты рассчитывал. Плохо?

– А какой ему смысл?

– А какое наше дело? Мать обрадуется, представляешь? По две с половиной тысячи – это вам от меня.

Он прошелся по комнате, говоря самодовольно:

– Вот что, брат, значит – не быть лежачим камнем.

– Если бы какая-нибудь вещь… – рассуждал Саша. – Один ее ценит дешевле, другой дороже… А эта облигация стоит ровно десять тысяч; больше ему за нее не дадут. Ненормальный он, что ли?

Геннадий пристально посмотрел на него и помрачнел.