чувство стыда, брезгливости за ту неправду, которую он сказал ей. Он тихо отодвинулся, прикрыл простыней обнаженные груди, поднялся, оделся и ушел от женщины ни в чем не повинной, но обвиняемой им во всем...
Они дошли до того места, где Емельянов оставил свое полотенце, и сели на гальку.
— Я уезжаю сегодня, — вдруг сказал он.
— Вызывают?
— Да, — солгал он. Каких-нибудь пять дней назад Емельянов расстроился бы, получив вызов, но сегодня, сейчас, он обрадовался бы ему.
— Игорь... — тихо сказала она, — мы ни в чем не виноваты ни друг перед другом, ни перед собой. Жизнь виновата, Игорь. Я позвоню тебе, — она хотела еще что-то сказать, но передумала, встала и медленно пошла по пляжу. Емельянов не повернулся ей вслед, не окликнул.
Вернувшись с пляжа, Емельянов собрал вещи, расплатился с хозяйкой, которая посетовала на то, что он не смог дольше побыть У моря, не завтракая, поехал на вокзал и купил билет на вечерний поезд Гагра — Москва. Емельянов вышел из вокзала, взял такси и через тридцать минут был в Пицунде. Долго бродил по единственной улице, потом на территории пансионата, в кафе купил вина, в магазине купил подарки: Анюте веселенький отрез на платье, домашние тапочки, расшитые золотом и с загнутыми носками, как у старика Хоттабыча, Быстрову бутылку грузинского коньяка, Олегу две бутылки вина Абрау-Дюрсо, Мише серебряное кольцо с темным камнем и, нагруженный подарками, пошел обедать в ресторан «Золотое руно». Сев у окна, Емельянов заказал бутылку цинандали, зелени, маленькое хачипури, зная по опыту, что большое и троим не съесть, и, попивая вино, стал ждать заказанную порцию бастурмы и горячий, пахнущий сыром сулугуни, хачипури.
Спешить было некуда, его поезд уходил в 17.50 по московскому времени.
В Гагры Емельянов добирался на автобусе, на вокзале пересел в троллейбус и через двадцать минут вышел на остановке «Главпочтамт». Постояв в очереди, протянул девушке паспорт. Та, развернув паспорт, положила его перед собой и, заглядывая в него, стала перебирать небольшую горку писем.
— Вам телеграмма и открытка, — сказала она и, вложив корреспонденцию в паспорт, протянула Емельянову.
— Спасибо, — сказал Емельянов и добавил: — До свидания.
— Уезжаете? — спросила его девушка.
— Уезжаю, — ответил Емельянов и отошел, уступая место полному человеку, стоявшему за ним. Выйдя из главпочтамта, Емельянов пересек улицу, ярко освещенную солнцем, и, ступив в тень, как в холодную воду, сел на лавочку рядом с междугородними автоматами.
Телеграмма была официальной:
«Емельянову Игорю Константиновичу. Ждем семнадцатого. Шилов».
Открытка была от Анюты:
«Намедни сосед забиг грощикив перейняти, так я ему позичила до его получки. Миша заходил, бачил, што швидко приедиш, уж я то, стария, так закручинилась — людини и видпочивати нельзя што ли? А Семен, што наверху живет, протик до нас. В ванной пятнище на сели. Я его ругать, а вин мне бачит, што кайф схопити. А што такой кайф — не бачил. Ремонтувати, ремонтувати, а вин, кайф бестыжий, протик. Ноги у меня ломило, дильничный ликар и слухати не стал. Стария я и уси. Миша виликовавути: водочки со мной выпил, та малини на ночь испыила. Бачишь, яка стария молодявия. В циркови била, свечку Танюше, покойницы, поставила, та за здравие твое помолилась. Вернешься усе и переповидаю.
Целую тебя твоя Анна».
Открытка была без знаков препинания, с ошибками, без заглавных букв и только с одной точкой в конце, но написана крупно и разборчиво. Емельянов скомкал телеграмму и бросил в урну, а открытку оставил в паспорте.
В конце сорок пятого нас перевели на Украину. Многие из летчиков вызвали свои семьи, им дали квартиры в двух четырехэтажных зданиях, уцелевших в годы войны, а холостяков разместили по хатам. Емельянов, взвалив парашютную сумку со своим нехитрым имуществом на спину, потащился от аэродрома километра за три в село, где ему выделили комнату в чистенькой белой хатке. Хозяйка, веселая хохлушка, добела отскоблила и без того чистый пол в его комнате, натаскала подушек и, пока Емельянов раскладывал свои пожитки, не умолкая тараторила, мешая русские и украинские слова, рассказывая Емельянову, как она отступала вместе с войсками, а в конце сорок четвертого вернулась в родное село. К ее счастью, дом уцелел, только крыша сгорела. Звали хозяйку Анной.
Как-то раз, глубокой осенью, она простыла, и Емельянов, взяв машину в полку, привез из района молодого врача. Звали врача — Татьяной. Они познакомились и полюбили друг друга, а через год поженились. Года через два Емельянова пригласили на испытательную работу, и Таня уговорила Анюту продать дом и поехать вместе с ними. Вместе они прожили почти тридцать лет...
Состав Гагра-Москва долго не подавали, ждали проходящий сухумский. А когда подали, все заспешили, заторопились, и Емельянов, захваченный общей суматохой, побежал к своему вагону. Разложив вещи, он вышел на перрон и, набив трубку, закурил. Огромное красное солнце валилось в море. Емельянов любил смотреть на заход солнца, сначала край его касался горизонта, и золотая расплавленная дорожка простиралась до самого берега плавно, почти незаметно, переходя в серебро. Считанные секунды проходили, и вот уже чуть заметный край его освещал и море, и небо, потом солнце тонуло, но долго еще небо оставалось ярко-оранжевым, отражаясь в светлом, белесом море.
Наблюдая за солнцем, он не заметил, как к нему подошла Наташа и легонько коснулась рукой его плеча.
— Пришла проводить тебя, — сказала она.
Емельянов промолчал.
Они молча стояли и смотрели друг на друга. Говорить было не о чем. Она не знала о телеграмме, которую сегодня получил Емельянов, все для нее сказал его спешный отъезд. Когда объявили посадку, она сдавленным голосом попросила:
— Поцелуй меня, Игорь.
Емельянов, резко шагнув к ней, неловко обнял и крепко поцеловал. Вскочив на подножку уже тронувшегося поезда, он прошел к себе в купе, не остановившись у окна в коридоре. А Наташа еще долго шла за поездом. Все было кончено. Маленькую надежду оставляло прощание и телефон, который она записала на третий день их знакомства. Через несколько дней и у нее окончится от пуск, и снова начнется постылая работа в редакции: два раза в месяц составление табельной ведомости, оформление больничных листов, ответы на телефонные звонки, вечная суета да мелкие заработки — «на чулки», как она сама называет перепечатку сценариев. Ее подруги, такие же не устроенные в этой жизни, как и она
