что Луций пообещал тщательно обдумать, как следует поступить, и никаких поспешных действий без совета с наставниками делать не будет.
Пертинакс, более осторожный в выражениях, выразил некоторое сомнение в возможности старших военачальников удержать в узде жаждущих военной славы и добычи легионеров. Он клятвенно пообещал приложить все усилия для усмирения недовольных и дерзких на язык солдат и пресечь все нелицеприятные высказывания на этот счет, бытующие среди рядового и центурионского состава. Молодой император со слезами на глазах поблагодарил верного Пертинакса за усердие и пообещал достойно отблагодарить полководца. Только Сальвий Юлиан по-прежнему безоговорочно настаивал на скорейшем начале войны. Он требовал немедленного возвращения легата Лонга во вверенный ему легион, при этом просил императора, чтобы Лонг по прибытии немедленно представил в преторий подробный отчет о готовности когорт к решительному выступлению на север. В обоснование своей точки зрения он ссылался на погодные условия, очень благоприятные в этом году для глубокого проникновения в варварские земли.
Действительно, в обеих Паннониях стояла сушь. Дни потянулись один лучше другого. Самое время воевать.
Коммод полностью согласился с главнокомандующим и пообещал, что в ближайшие дни будет объявлена дата начала похода. Он доверительно сообщил Сальвию, что уловка германских послов с помощью переговоров затянуть время полностью провалилась. Он поставил им невыполнимое условие, хлопнул Сальвия по плечу и предупредил: «Будь готов, старик!» В конце император полюбопытствовал, почему его «интересный» сынок обходит ставку стороной.
Сальвий оправдался тем, что собственным распоряжением отправил Валерия в Аквинк (Будапешт) трибуном во Второй Итальянский легион. Император выразил недовольство: почему он ничего не знает об этом? Он мог бы подыскать молодцу более почетное место. Главнокомандующий горячо поблагодарил принцепса за доброжелательность к его сыну.
Пиршество и торжественный обряд поклонения Венере Виндобонской были назначены на следующий после первых Розалий день.
Предков поминали в военном лагере возле Виндобоны, на претории при выстроенных легионах, в кругу статуй, посвященных отеческим богам – Юпитеру, Юноне и Минерве, Августу, Юлию Цезарю, возле огромного изваяния Геркулеса, считавшегося при Антонинах покровителем императоров, а также вблизи от алтарей, посвященных божественной Дисциплине, Доблести и Риму (Roma Aeterna)[23]. Собравшиеся воины торжественной овацией отдали долг памяти героическим предкам. На церемонии присутствовал молодой цезарь. Тогда же были выданы: жалованье, денежные поощрения и боевые награды – браслеты, фалеры (медали) для грегариев и принципалов, торквесы (ожерелья) – центурионам; венки, почетные флажки и копья – офицерам. Были отмечены и легат Лонг, и префект Переннис, обоим были вручены почетные копья.
На следующий день в сопровождении конной охраны в замок примчался легат XIV легиона Квинт Эмилий Лет. Ворвался галопом, из-под копыт комьями полетела грязь. Слуги бросились врассыпную, вольноотпущенники, как всегда, зычно спорившие возле канцелярии, отпрянули к стене, начали разбегаться. Лет осадил коня возле толпы во главе с цезарем, не спеша перебиравшимся из бань в триклиний, перебросив ноги на одну сторону, соскочил на землю, вскинул руку в приветствии и привычно-громогласным голосом провозгласил:
– Аве, цезарь! Как вы тут без меня?
Император отпрянул, замахал на него руками:
– С ума сошел! Всех грязью забрызгал! Что, теперь назад, в моечную?
– Почему бы нет, повелитель! – весело отозвался Лет. – Я, например, с удовольствием. В Карнунте мне рассказали удивительную банную историю, обхохочешься! Ба, какие люди! И ты здесь, Бебий! Вот так встреча. А то я уж подумал, не превратился ли ты в медведя в своей Моравии?
Коммод взглядом осадил его. Выказав неудовольствие и наполнив взгляд величием, спросил:
– Что за история?
– О том, как некий городской декурион[24], мужичонка тщедушный, отправился в общественные бани, захватив с собой женскую одежду. Не знаю, кто перепутал, домашний раб или рабыня. А может, сама жена? Нравы у местных дикие. Следует добавить, что жена у магистрата была баба здоровенная, почти как Клиобела. Кстати, – обратился Лет к сопровождавшему цезаря спальнику, – как твоя полюбовница?
– Ах, господин, – вскинул руки Клеандр, – если бы она была только моя полюбовница, это еще полбеды. Теперь она Венера Виндобонская.
– Что творится в Виндобоне! – изумился Эмилий. – Здесь объявилась своя богиня-покровительница? И я ничего не знаю?! Это обидно, цезарь, держать в неведении своего лучшего легата.
Коммод поджал губы.
– Не слишком ли высоко метишь, Лет? Лучшим легатом в армии считают Лонга. Хотя кто знает, может, ты и прав. Ты, безобразник, не томи. Что насчет магистрата?
– Если есть желающие дослушать эту историю, а также другие, например, о том, как некий гражданин обнаружил, что его дочь, спавшая на веранде, руками поймала соловья, прошу в парилку. Полчаса, цезарь, – и я вновь буду чист, умыт и послушен, как малое дитя.
Коммод вздохнул и, поколебавшись, распорядился:
– Прежде расскажи о соловье, тогда будет видно, стоит ли нам всей компанией вновь смазывать тела маслом, потеть, смывать пот, отдаваться рабу-массажисту, слушать твои байки или полезнее будет вкусить сытую и здоровую пищу?
– Охотно, государь! – воскликнул Лет. – С некоторых пор, Луций, у молодых девиц в Медиолане (Милане) возникла мода слушать по утрам соловьев. Неподалеку от этого города жила девица, весьма приверженная велениям моды. Однажды она спросила у родителей разрешения спать на открытой веранде, чтобы не пропустить утреннее пение этих сладкоголосых птах. Дочь была единственным ребенком, и родители, очень любившие ее, дали согласие. С тех пор девица укладывалась на ночь на открытом воздухе.
Причина такой страстной любви к соловьиному пению заключалась в том, что у этой девицы был сердечный дружок. Вот она и придумала ночевать на открытой со всех сторон веранде, чтобы ее любовнику не приходилось по ночам проникать в дом, где его вполне могли счесть за вора. С наступлением темноты тот перебирался через забор и влезал на веранду, где молодые люди тешились до первых признаков зари.
Как-то любовники, слушая соловьев, которых, как всем известно, в окрестностях Медиолана несметное количество, так запарились, что потеряли осторожность и проспали до рассвета. Как назло, той ночью отца мучила бессонница, и с первыми лучами солнца он отправился прогуляться по усадьбе. Заглянул и на веранду. И что же он видит?
Лет сделал паузу, его лицо приобрело таинственное выражение.
Император, затаивший дыхание, широко открыл глаза.
– Что? – спросил он.
– Его дочь лежит в обнимку с неким юнцом и одной рукой сжимает то, что доставляло ей такую радость по утрам.
– То есть соловья? – уточнил Коммод.
– Точно, государь, – подтвердил Эмилий Лет. – Из той замечательной породы, что живут в мужских штанах.
– А-а, так и говори, – засмеялся цезарь.
В этот момент заинтригованный Песценний тоже вставил в разговор умное слово.
– Каким же оказалось решение отца? – спросил он. –
