грома.
– Где ваш муж, Норма?
Врач повесил стетоскоп на шею, взял руку и помог мне выбраться из кресла. Я обдернула рубашку, натянув ее на громадный живот.
– Он на работе.
– Пожалуй, надо ему позвонить.
– Почему? В чем дело?
– Я направлю вас в больницу по соседству на УЗИ. А вы пока дайте мне его номер телефона. И напомните, пожалуйста, какой у вас срок.
Я продиктовала рабочий телефон Марка, потом сказала:
– Тридцать три или тридцать четыре недели.
Ассистентка, та самая, которая улыбалась мне раньше, проводила меня в больницу, всю дорогу поддерживая за локоть. Она что-то говорила на ходу, но я ничего не слышала. Мы вошли внутрь, миновали отделение скорой помощи и оказались в холодной комнате, где рядом с койкой стоял громоздкий темно-серый аппарат. Не дав мне оглядеться, кто-то выдавил мне на живот холодное желе, а женщина с суровым лицом принялась водить по нему штуковиной, напоминающей шариковый дезодорант. И снова меня обступила тишина. Помню, я боялась, что если глубоко вздохну, то мир разлетится на миллион острых осколков.
Следующие несколько дней прошли как в тумане, который никогда уже не прояснится. Все остается раздерганным, темным, с редкими проблесками тусклого света, обрывками звуков и образов. Я рада, что не помню всего. Наверное, мозг поддается, разрешая вымарать эти воспоминания, чтобы сохранить рассудок. Меня отвели в палату с приглушенным для комфорта освещением и оставили одну. Не знаю, сколько я пролежала там в одиночестве, мне казалось – несколько часов. Я гладила живот и пела колыбельные.
– Марк!
Он вошел и остановился, не доходя двух шагов до кровати, и его лицо выглядело длиннее и старше, чем утром.
– Норма, милая. Доктор хочет с нами поговорить.
Я не заметила врача у него за спиной, потому что полностью сосредоточилась на знакомом лице, на ком-то, кто был так же напуган, как я сама.
Врач заговорил шепотом, хотя в палате кроме нас никого не было.
– Норма, Марк, боюсь, беременность уже нежизнеспособна.
Марк взял меня за руку, а я смотрела на врача, ожидая, что он закончит фразу. Ожидая, что он расскажет, как они собираются сделать ее жизнеспособной. Ожидая, что он объяснит, что подразумевает под словом «жизнеспособна», когда говорит о моей дочери. Ведь она была жизнеспособна – в моих снах и в записках, которые я ей писала, ведь ее кровь была моя кровь, и я пела ей песни и любила ее.
– Мы хотим вызвать схватки, чтобы извлечь плод.
Извлечь плод. Мою дочь. Мою мертвую дочь.
Следующее воспоминание: другая палата, я смотрю, как игла протыкает тонкую кожу на внутреннем сгибе локтя. Я не чувствовала укола, не чувствовала жидкости, текущей в вены, и как сестра ставила мои ноги в стремена. Не помню боли, хотя уверена, что она была. Слышала, что есть химическое вещество, вырабатывающееся у женщин при родах, которое помогает им забыть боль и привязаться к ребенку. А если ребенок умер в утробе? Куда деваются эти вещества? И для чего они тогда нужны? Прошло столько лет, но я закрываю глаза и вижу Марка в голубой больничной шапочке, глядящего на меня сверху вниз, и чувствую уроненную им слезу. Она упала мне на губу, и я помню соленый вкус. Интересно, что помнит он.
Пять фунтов и две унции. Наша дочь пришла в этот мир тихо. Я носила ее в себе, пела ей, украсила для нее комнату, купила ей одежду – крохотную, легкую. Поставила на комод с этими малюсенькими вещами лампу с Ноевым ковчегом. Я размякла. Писала ей послания в желтенькой тетрадочке. Послания, которые надеялась прочесть с ней вместе, когда она вырастет, в те годы, когда она уже перестанет стесняться меня, но до того, как начнет жить сама по себе. И я поклялась себе и Марку, что дам ей любовь, полную света. Я хотела, чтобы моя любовь не обременяла. Она была тем, чего мне недоставало, той частью меня, которая всегда казалась пустой. Я собиралась заполнить эту пустоту ее смехом и криками.
Однако в конце концов я даже не смогла взять ее на руки. Меня спросили, но я закрыла глаза. Зажмурила, так что в темноте заискрились звезды. Мысль о том, что у моего призрака будет лицо, тем более похожее на мое, была невыносима. И поэтому они унесли ее. Они дали мне что-то, чтобы заснуть, и я молила, чтобы этот сон продолжался вечно. Но проснулась.
А проснувшись, вернулась в кошмар наяву.
– Я все делала правильно. Правильно питалась. Регулярно гуляла.
Глаза щипало, и Марк держал у меня под носом бумажный платок. Я едва дышала. Живот сдулся, свидетельствуя о приговоре, окончательном и бесповоротном. В промежутках между всхлипами я пыталась объясниться, оправдаться в чем-то, что не требовало оправданий и в чем Марк никогда не обвинял меня.
– Я отдыхала, все как говорили. Принимала витамины.
– Ш-ш, Норма, ты ни в чем не виновата. Такое иногда случается.
Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Я положила голову ему на грудь. От него пахло одеколоном, знакомый чистый запах. И по сей день, когда от кого-нибудь пахнет тем одеколоном, я возвращаюсь в тот день, когда потеряла свою девочку. Запах способен обходить логику и преодолевать время.
Они положили ее в гроб – гробов такого размера быть не должно. Через месяц после похорон Марк сказал мне, что ее одели в желтое платьице, которое я купила ей, и пальтишко, связанное моей матерью, завернув в лоскутное одеяло, сделанное в церковном кружке. Мне приходится полагаться на его слова, поскольку я смотреть отказалась. Малютку Сару похоронили на краю кладбища в миле от нашего дома. Спустя годы я похоронила рядом ее дедушку с бабушкой.
* * *
Я учу словам. Как их складывать, чтобы получалось страшно, красиво или интригующе. Как длинная вереница составленных вместе слов может забросить на шлюпку, преследующую кита в океане, или посадить рядом с ведьмой, бормочущей историю о белом человеке, которая вызывает его к жизни. Я учу словам, которые переносят в места, существующие только в воображении, знакомят с людьми такими странными и интересными, что они никак не могут быть настоящими, однако вполне реальны – на страницах книги. Вот почему не кажется странным, что для родителя, потерявшего ребенка, нет слова. Если дети теряют родителей, то они становятся сиротами. Муж, потерявший жену, – вдовец. Но нет слова, обозначающего родителя умершего ребенка. Я пришла к мысли, что это событие слишком громадно, слишком чудовищно, слишком убийственно для слов. Не в силах описать это чувство,
