и, ошарашив неожиданной новостью, торопливо сунул ему завернутую в бумагу концертную форму и ноты всех флейтовых партий. Макухо, изменившись в лице, только и смог выдохнуть: «Ох, Петя-Петя, как же ты меня подводишь!» Я открыл было рот, чтоб объяснить ситуацию: выпускной класс, подготовительные курсы в университете, занятия с репетитором по математике, но не стал. Жизнь, уважаемый Владимир Алексеевич, есть жизнь. Всё рано или поздно подходит к своему концу.
Крепко он на меня тогда обиделся, даже первое время не здоровался. Косились с укоризной и встречавшиеся оркестранты, хотя некоторым из них я ситуацию разъяснил. Но, ребята, у меня самого на душе тоже «кошки скребли», ведь ушло самое радостное, самое светлое, что было у меня в детстве. А вместе с оркестром ушла и детская Мечта…
Передача выходила в эфир утром. Мама отнесла магнитофонную бобину на радиоузел «Радиоприбора», попросив сделать качественную запись, позже я ее оцифровал. Так осталась Память. Жиганов, Чайковский, Макухо… Хорошая «компания», знаковая для меня.
С этим детство и закончилось. Впереди были удачное поступление в Казанский университет, учеба на биофаке. Жизнь стремительно неслась навстречу, распахивая всё новые и новые горизонты. Но это, как говорится, совсем другая история…
Эпилог
И вновь звучит нечто, напоминающее музыку Шопена. Почему «нечто»? Да потому что это я своими кривыми пальцами опять пытаюсь «сварганить» Девятый ноктюрн или «Большой блестящий вальс» Фредерика Великого. Блин, снова сбился, зарывшись в его филигранные мелизмы и рубато. Как там говорили древние? «Всяк сверчок…» или «Что положено Юпитеру…» Но нет, товарищи дорогие, попробую еще разок! После двадцатилетнего перерыва в общении с клавиатурой, на недорогом ямаховском синтезаторе – новогоднем подарке внучке. Конечно же, снова собьюсь или напортачу. И попыткам тем несть числа.
Играю, а передо мною мысленно проплывает незабываемое, разноцветное казанское детство: Старо-Татарская слобода, Танкодром, школа номер девяносто, пятая музыкалка. Давным-давно ушли на пенсию все мои учителя, многих из них уже нет в живых…
Валерка, Валерка… Всю жизнь во мне живет его светлый образ, веселая улыбка, а в небе порой чудится рёв шестимоторного исполина – то ли тяжелого бомбардировщика, то ли мощного транспортника «МуДе–1». Давно выросла и стала мамой никогда не видевшая своего старшего брата сестра Светлана. Однажды мы с Форином навестили Алевтину Михайловну. На пианино, на котором я когда-то разучивал «Птичку», в рамке стояла фотография. Глянул и обомлел: на меня смотрели Валеркины глаза… Однако то было фотоизображение четырнадцатилетней Светы – внешнее сходство с братом сразило. И особенно тронуло известие, что дочь свою она назвала Валерией. Дай Бог им здоровья…
Канул в лету и школьный музей Латышских стрелков, а юбилеи освобождения Казани от белогвардейцев, как и годовщины Октябрьской революции (теперь всё чаще говорят «переворота»), новая страна официально уже не отмечает. Да и школа моя теперь значится под другим адресом – на улице Комарова.
Зато не стало засилья гопоты на улицах города – то ли все засели за компьютеры, то ли что-то действительно изменилось. Родная Казань, этот честолюбивый и амбициозный, колоритный и динамичный город, со временем переборола свой социальный недуг. Вычистилась и похорошела, выросла во всех отношениях.
При всех успехах и достижениях нынешней красавицы Казани, детских симфонических оркестров, подобных нашему – с почти полным составом инструментов, в городе, насколько мне известно, больше не было. Владимир Алексеевич Макухо получил почетное звание «Заслуженный работник культуры Республики Татарстан», работал с Молодежным симфоническим оркестром республики, правда, состав его инструментов всё же струнно-смычковый.
К сожалению, не стал музыкантом самый одаренный наш оркестрант – скрипач Саня Зимин (Пьянов). Не сумев поступить в консерваторию сразу после музыкальной спецшколы, он загремел в армию. Демобилизовавшись, вскоре женился, сотворил сына – стало не до музыки, нужно было кормить семью. А там и времена резко изменились… С тех пор Александр так и крутит баранку казанского троллейбуса.
До сих пор изредка, накатив стопочку, я ставлю раритетную запись, беру флейту и вновь, и вновь с упоением играю в унисон со своим оркестром. Частенько, особенно когда слышу хорошую музыку, тайком вздыхаю по несостоявшейся карьере музыканта. Зато Фарид, родной друг детства Форин, претворил в жизнь мою мечту из школьных тетрадей-анкет: сыграл в оперном театре первую флейту в «Щелкунчике»! Я же могу исполнить эту партию, только насвистывая. И чем дальше, тем чаще вспоминаю «команду молодости нашей» – МОЙ оркестр. «Первый детский симфонический»…
История музыканта
(как я потерял друга детства)
– Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало.
– Спокойно, Форин, спокойно! Что стряслось? – я пытался успокоить своего друга. Бесполезно…
Повествование предыдущей повести завершилось на самой мажорной для карьеры Форина ноте – работе штатным флейтистом в оркестре Татарского академического театра оперы и балета имени Мусы Джалиля. Дальнейшее профессиональное совершенствование и рост его как музыканта казались очевидным фактом. Но…
* * *
Как я тогда гордился своим другом! Ведь в детстве и сам мечтал стать профессиональным флейтистом. Когда на вопрос «Кем работаешь?» слышишь в ответ «Флейтистом в оперном театре» – это сразу привлекает внимание. «Мэнээс НИИ», «инженер КБ» или «врач поликлиники» – почетно, но банально. А вот музыкант оркестра – очень необычно. Я часто ходил на спектакли, в которых был занят мой друг, стараясь брать билеты на места, с которых лучше всего было видно оркестровую яму, особенно когда Форин, пардон, уже Фарид Равильевич, играл вместе со старшим коллегой, бывшим учителем Акмалом Хаялычем.
Предпочитал спектакли, флейтовые партии в которых мне были знакомы – прежде всего это балеты Чайковского. Пожалуй, и сейчас сумею сыграть партию первой флейты «Сцены» и «Танца маленьких лебедей», которые вместе с Форином исполнял когда-то в составе оркестра под руководством незабвенного Макухо. Поэтому нюансы исполнения этих и других вещей чувствовал как бы изнутри: вот сейчас Форин помнет и оближет губы, смастерит из них, как учил Акмал Хаялыч, «клюв», вдохнет воздух. Тут форте, а тут пиано, тут стаккато, а тут легато. Здесь можно расслабиться, а сейчас пойдет очень техничное место. Мысленно представлял: вот Форин концентрируется, а вот, отыграв соло или сложный кусок, передыхает. Иногда казалось, что музицирую я сам: руки непроизвольно ехали вправо вверх, выделялась слюна, зудело в языке и губах. Не передать эти ощущения – для
