Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
- Квот эрат демонстрандум, - очень довольным голосом сказал мой командир - опять по-своему, по-татарски. Правда, перевел для меня. - Сие, юнга, означает:
«Что и требовалось доказать». Погреб французы обустроили славно, молодцы. Достать его можно только из бомбового орудия, притом по самой крутой, почти отвесной траектории… Это у нас, стало быть, получается…
Он уютно забормотал что-то, чертя карандашиком по листку. На разгрузку пороха больше не смотрел - штабс-капитану теперь и так всё было ясно.
Поколдовал он так минуточек с пять, сладко потянулся, убрал схему в планшет.
- Дело сделано, Герасим. - А я думал, он меня по имени не знает. Всё «юнга» да «юнга». - Осталось дождаться ночи - и возвращаемся. Предлагаю остаться на свежем воздухе, внизу душновато. Ты поглядывай по сторонам.
Улегся на спину, сдвинул на глаза козырек. И остаток дня мы, можно сказать, били баклуши. Никто к нам в кусты больше не лез, солнышко палило почти что по-летнему - я снял рубаху, погрел спину. Доели хлеб с мясом, допили воду. Потом штабс-капитан задремал. Я же думал про свое. Воображал, как стану богатым и прославлюсь на всю археологическую науку.
Вниз, на французов, я почти не смотрел. Часа два пропялился, как у них там жизнь устроена, а потом надоело. Не особенно интересно. То унтер проведет куда-то отделение солдат, то все возле ротного котла соберутся, то из пушки в нашу сторону пальнут. Большой разницы с нашими не было. Правда, у них тут - чудно?е дело - запросто расхаживали несколько теток, обмундированных по-военному. Штабс-капитан сказал, что это кантиньерки, есть у французов в штате такая должность, на которую обычно берут сержантских жен. Они и состряпают, и воды во время боя поднесут, могут и раненого перевязать. По французской военной науке-де установлено, что присутствие в армии некоторого числа женщин для сол дат полезно. Я попытался себе представить, как по нашему бастиону вот так расхаживают Диана с Агриппиной Львовной, и что-то засомневался. Наши матросы, если Платон Платонович далеко, могут и жеребячьим словцом запустить, а некоторые, когда исподнее стирают, вчистую растелешаются. Ну и вообще - не дай бог ядро или бомба. Помыслить страшно.
Одна французская тетка мне понравилась, я от скуки долго за ней биноклем водил. Больно славное лицо - круглое, в ямочках. И видно было, что молодых солдат жалеет. Одному яблоко дала, с другим о чем-то душевно потолковала, третьему воротник подшила. Конечно, иметь на батарею такую мамку - оно бы и неплохо. Но потом она надолго уселась битую птицу ощипывать, и я стал глядеть в небо. По нему ползли облака, с одного боку подрумяненные солнцем.
Вдруг, в очередной раз лениво поглядев вниз, я увидел кое-что новенькое: возле непонятной штуковины, около которой расхаживал часовой, собрались люди.
Пожалуй, стоило разбудить начальника.
- Ваше благородие, чехол сымают!
- Какой чехол?
Аслан-Гирей сел.
Под брезентом оказалось невиданное сооружение, навроде саранчи: четыре железные ноги и длинный хобот с утяжеленной задней частью. Офицер в круглой шапке с серебряным кантом приладил сверху какую-то трубку, надолго приложился к ней и всё подкручивал, подвинчивал.
- Ух ты! Чего это?
- Ракетный станок. - Штабс-капитан отобрал у меня бинокль, голос звучал озабоченно. - Никогда не видывал такого. Какой длинный ствол! А главное - какой прицел! Должно быть, он позволяет вести стрель бу изрядной точности, чего от ракет обычно не добьешся… Это они, Герасим, нам сюрприз приготовили, потому и секретность. Обстрел города зажигательными снарядами такого калибра непременно вызовет пожар. Бомбами подобного эффекта добиться трудно, а ракетами - запросто. Если во время генеральной бомбардировки они запалят у нас за спиной Севастополь, будет беда. Ни боеприпасы подвезти, ни подкрепления перекинуть…
Я посмотрел на железную саранчу с уважением. Чего только не придумают!
- Доложим Платону Платоновичу? И на схему занесем, да?
Аслан-Гирей тер лоб, будто хотел убрать с него тревожную складку, но она не убиралась.
- Тут докладывай не докладывай… Я читал во французском военном журнале статью про новые ракеты. В снаряд заливается особая смесь, от нее даже стены домов горят. Дальность стрельбы больше, чем у пушек. Одна проблема - точность огня. Но, судя по прицелу, французы эту задачу решили.
Видя, как он обеспокоен, заволновался и я.
- Значит, если они сразу из десяти или двадцати таких хреновин по городу жахнут, Севастополю конец? Сгорит?
- Думаю, станок у французов пока единственный. - Аслан-Гирей всё не отрывался от бинокля. - Опытный образец. Иначе не стали бы они его так прятать. И наводчик - инженер в майорском чине… Но и одной установкой можно больших дел натворить. Два-три удачных выстрела - и вспыхнет целый квартал.
Потом он повернулся ко мне, и лицо у него сделалось странное. Будто размышляет человек о чем-то очень неприятном, о чем и думать не хочется.
- Ошибся я, юнга. - Мой татарин сощурил свои узкие глаза, закручинился. - Дело наше еще не всё сделано… Ты есть хочешь?
- Ага. И пить тоже. Ничего, теперь недолго осталось. Темноты дождемся, а там к своим махнем. Нынче щи с солонинкой.
Я сглотнул слюну, а штабс-капитан запечалился еще пуще. Э, думаю, ему солонины ведь нельзя, магометанский закон воспрещает.
Но татарин хмурил брови не из-за этого.
- Ужин переносится на завтрак. Затяни пояс, юнга. Ракетницу эту мы так оставить не можем.
Это рассвет, который по всему должен был стать для меня последним. Мне полагалось окончить свою жизнь в серой дымке на росистом поле, и коль этого не произошло, коль я поныне еще жив, - это подарок судьбы, за который следует быть благодарным. Ведь столько всякого не случилось бы, останься я лежать в росе, на осеннем поле.
Рассвет этот совсем близко, я погружаюсь в него без малейшего усилия.
…Мы с Аслан-Гиреем вжимаемся в землю на самом краю французской позиции. Прятаться легко - к подножию горы лепится туман. Но он быстро редеет, сползает всё ниже.
- Готов? - шепчет командир. - Еще минута, и пора…
Одежда вымокла от росы. Я весь дрожу. Мне холодно. Вторую ночь подряд я не спал. В голове крутится мысль: «Ничего, скоро отоспишься во веки веков». Я поганую мысль от себя гоню.
Дымка опускается, сквозь нее проступают очертания бесформенной массы - это ракетный станок, укрытый брезентом.
А вот и часовой. Нахохлившись в своей шинели, он мерно шагает: пять шагов в одну сторону, пять шагов обратно.
- Первое: снимаем часового. - Татарин загибает у меня перед носом пальцы, будто сомневается, запомнил ли я. - Второе: Сдираем брезент. Третье: Разбиваем прицел. Четвертое: улепетываем со всех ног. - Вздыхает. - В сущности, ерунда…
Я рад, что ему это представляется ерундой.
- Вот. - Сую ухватистый камень с ребристой поверхностью. По дороге подобрал. - Ваше благородие, вы этой каменюкой сначала француза тюкнете, а потом прицел раздербаните…
Но Аслан-Гирей отодвигается.
- «Тюкнете»… Я в жизни никого не убивал. Особенно «каменюкой»… - Он заглядывает мне в лицо, с надеждой. - Может, ты?
Я трясу головой.
- Господь с вами, сударь!
Обреченно вздохнув, он нахлобучивает фуражку пониже и поднимается на ноги.
- Ладно. Ждать больше нельзя, светает. Да свершится воля Аллаха…
Я перекрестился, потому что больше надеялся на Исуса Христа, и пошел за штабс-капитаном, сжимая в руке камень.
Одного не мог понять: чего это мой татарин не укрывается, не крадется? Ведь часовой заметит!
Тот и заметил.
- Ки эс?
Но окликнул без опаски. Чего пугаться человека, который идет по лагерю в открытую?
Вот когда Аслан-Гирей не ответил, постовой насторожился.
- Альт! Ки ва ля?! - И ружье с плеча.
Наверно он разглядел фуражку - французы таких не носят. У них сужающиеся кверху высокие кепи, а если зуав - феска или чалма.
- Аслан-Гирей, капитэн деларме рюс! - закричал тогда мой начальник хоть и по-французски, но понятно. И побежал прямо на солдата, вытягивая из ножен саблю.
Сомневаюсь, что вражеских дозорных снимают таким образом - особенно, если хотят без шума.
И пожалел я, что мы не взяли с собой на гору Джанко. У индейца француз лег бы и не пикнул. А только что теперь жалеть?
- Осекур! - заорал часовой. - Ленеми!!!
Подставил под удар дуло, сталь зазвенела о сталь.
- Брезент! - крикнул мне штабс-капитан, наскакивая на неприятеля и норовя ткнуть его клинком.
Француз не давался, пятился и всё хотел навести ружье на татарина - тот уворачивался, не вставал под пулю.
Я уронил каменюку, стал рвать брезент. Понизу он был обтянут веревкой. Я раскрыл складной нож, и хоть он был острый, никак не попадал куда надо - тряслись руки.
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 78
