подумал, а не в твердь ли Овтая подались хозяева, – высказал свою догадку Кочень. Жилята и Путислав немедленно переглянулись. Боярин, нахмурившись, опустил взгляд, и какое-то время молчал, пока не вспомнил про рассказчика.
– Ну, ты продолжай!
– А потом нам указали место для ночлега. Нарочито в дальнем от двери углу. А после позвали со всеми отужинать.
За широченным, занявшим едва ли не треть горницы столом, рассаживались на скамьях и лавках. Эрзянин притащил котел, полный густой и горячей ухи. Воины принялись наполнять свои миски и чашки, явно заимствованные у хозяев. Скоро горница наполнилась звуками обильного и жадного насыщения. Все были заняты делом. Только Кочень сидел на самом краешке скамьи, бросая по сторонам голодные взгляды. Вожак это заметил.
– А ты чего не ешь? – поинтересовался, скривив в улыбке тонкие губы. – Не голоден, али пост у вас нынче какой-то?
Почти все его люди на эти слова отозвались смехом, а Кочень вдруг сообразил, что за этим столом никто кроме него и Мезени, приступая к трапезе, не произнес молитву и не осенил себя крестным знамением.
– Так они что, поганые?! – догадался Жилята.
– Вот же свезло вам! – Векша, сна ни в одном глазу, уселся на своем ложе. – А вот скажи мне, паря, – обратился он к Коченю, – имя вожака ты часом не запомнил?
– Что же я, без памяти?! Конечно бы запомнил, кабы он назвался…
– А может его люди? – продолжал пытать Векша. – Они в разговорах его как поминали? Не слышал ли ты? – Ничего не добившись, он снова улегся.
Остальные ждали, пока Кочень продолжит рассказ, но тот медлил, о чем-то размышляя, как будто сбитый с толку. Наконец Путислав, теряя терпение, ему подсказал:
– Ну и что же ты ответил этому поганому? Почему отказался от его пищи?
– Так у меня и ложки-то не было… – с легкой досадой, словно нехотя отвлекаясь от некой важной мысли, ответил воин.
– И всего-то?! – разочарованно протянул боярин. – А я-то уж подумал! – Он хмыкнул, а его ближники рассмеялись, примерно так же, как и те язычники, за столом с которыми несколько дней назад ужинали парни. Их вожак, улыбаясь, добродушно подшучивал:
– Как же ты в походе? Негоже эдак воину! – Он подмигнул и, постучав ложкой по краю глиняной миски, через весь стол, протянул ее суздальцу. – На вот, похлебай моей! – И став совершенно серьезным, добавил: – Коли не побрезгуешь.
Взгляды всех сидевших за столом тотчас оказались устремлены на Коченя. А тот впал в замешательство, не зная, как ответить, и вдруг сообразил, что отказываться от предложения ему никак нельзя. Глядя в глаза вожаку, он зачерпнул его ложкой из своей миски, потом еще раз, и голод с усталостью сделали свое дело. Горячая, густая и жирная уха показалась лучшей едой в его жизни. Похвалив варево, он с жадностью поглощал его, пока вожак вдруг не сказал, опять улыбаясь одними губами:
– Что же, хороша уха, хороша и ложка. А только поведай-ка кмет, где же это ты свою потерял?
Кочень, снова встретившись с его прожигающим взглядом, сразу перестал чувствовать вкус еды и принялся рассказывать. Про поход, про бой, про бегство. Про все, что случилось и с ним, и с другими…
– И что же, ты ему вот так все рассказал? – Жилята от удивления даже попытался приподняться на ложе.
– Да, – просто ответил Кочень. – А взялся бы врать – смерть нам с Мезеней. Потому как ложь, даже самую малую, ихний вожак враз бы узрел.
– Ну, так и не врал бы!
– А проку с того? – Мезеня неожиданно не только вмешался в разговор, но и осмелился возразить старшему. – Поганый наши тайны все одно прозрел бы…
– Это тебе кто сказал? – В голосе Путислава послышалось раздражение. Он безостановочно крутил в руках опустевшую чашку, затем вдруг грохнул ее об колоду. – Да о чем говорить? Ты на них посмотри! Они же там до слабости в кишках перепугались и выложили все как было, без утайки.
– Ну, Аника-воины! – Жилята горько усмехнулся. – Слышь, Векша, ты многих допрашивал, но олухов таких, поди и не встречал!
Векша, непривычно серьезный, смотрел на Коченя.
– Скажи мне, а каков из себя ихний вожак? – неожиданно спросил он.
Молодой воин, избегая смотреть на Путислава, с готовностью обернулся.
– Он ростом высокий, не ниже Мезени, но в плечах узок и телом сух. Лицо худое, вытянутое. Борода короткая. Нос сильно костлявый. Глаза такие, серые, а волос его темен. И взгляд колючий как уголья.
– А он все про глаза! – с мукой в голосе воскликнул Путислав. – Взглядом его жгли-пытали!
И тут Кочень, вскрикнув, звонко хлопнул себя ладонью по лбу.
– Вспомнил я! Его один раз будто бы Смагой назвали!
– Смага? – Векша насторожился и высказал догадку: – У него что, лицо опаленное?
– Нет. – Кочень задумался, вспоминая. – Рубец от железа под левым глазом! А ожогов или пропалин я не приметил.
– Еще бы! – Непонятно чему обрадовался Векша и окинул взглядом Жиляту с Путиславом.
Те, недоумевая, переглянулись и наконец боярин не выдержал.
– Ну, ты не томи! Вижу, что догадку какую-то имеешь. Говори уже!
Векша с сомнением покосился на воинов.
– А надо ли сейчас?
Мезеня после этих слов обиженно засопел, зато Кочень всем видом выражал готовность немедленно удалиться.
Путислав криво усмехнулся.
– Все-то у тебя обиняки с загадками. Ну, коли уж так, то давай опосля. Надо сперва ПОВЕСТЬ дослушать.
Кочень вздохнув, еще хлебнул бражки и продолжал. Говорил не торопясь, взвешивая каждое свое слово и временами тревожно поглядывая на Векшу.
На другой день парни прямо с утра засобирались в дорогу. Вожак язычников это заметил. Указав на близящуюся метель, предложил погостить еще какое-то время. Пришлось согласиться.
Весь оказалась совсем небольшой. Парни исходили ее вдоль и поперек. Ходить где угодно им не возбранялось, и они свободно вышли за околицу. Перед ними лежала узкая полоска заснеженного поля. За ней начинался густой старый лес. Было до него не больше ста саженей.
– И пригляда нет за нами, – оглянувшись, сказал Кочень. Посмотрел на по-зимнему жидкие тени деревьев и махнул рукой. – Впрочем, пеших по следу догонят. Кони нужны!
Мезеня с ним согласился, сказав, что без Сороки и прочего своего имущества он не уйдет. И предложил сходить проведать лошадей. Пошли, но на конюшню их не пустили. У парней при себе было оружие, но что с него толку? Коней стерегли сразу трое воинов.
На обед и ужин собирались там же. Язычников теперь было всего шестеро. Седьмой, тот самый эрзянин, еще с утра куда-то пропал.
На второй день Мезеня затосковал. Прогуливаясь по двору, недоумевал, для чего их тут держат.
