я, сторонники из чернецов у нас там есть.
Ртищев и Мещеринов оказались у палатки воеводы.
– Я тебе послание от царя привез, Иван! – резко отрезал Ртищев.
– Гневается государь? – осторожно поинтересовался воевода.
– Пока нет, – обнадежил Мещеринова царский посланец. – Государь понимает, сколь сложна твоя задача, но отступать не велел.
Мещеринов аж охнул от таких слов. Сидеть ему на Соловецком острове, пока обитель штурмом не возьмет.
– На вот! – Ртищев протянул воеводе свиток с царской печатью на сургуче. Потом прочтешь, а там и что далее делать, подумаешь. В таких делах я тебе не советчик. Ты ж у нас воевода. – Ртищев весело рассмеялся.
Мещеринову ничего не оставалось делать, как согласиться с царским посланцем. Отогнув полог, воевода пригласил гостя вовнутрь палатки.
Усадив гостя в свое кресло, пока повар Фимка суетился с угощением, Мещеринов развернул царский свиток. Первые строки сразу врезались ему в глаза. Врезались каленым железом и запахом жженой плоти.
Царь писал: «Ежели ты, Иван, без нашего дозволения снимешь осаду с монастыря, быть тебе мертву».
Воевода скрутил свиток и сунул в кафтан. Деваться некуда. Тут или обитель падет, или ты к ангелам воспаришь. Ну а коли крыльев у него за спиной отродясь не бывало, то и к ангелам воспарить ему не судьба. Стало быть, нужно брать монастырь любым способом. Хоть пушками все стены разнести. Мещеринов помрачнел.
– Ты чего, Иван? – ободрил его Ртищев, заметив, как лицо воеводы почернело от горя. – На зимовку-то дозволил царь ходить. Снизу там, в углу приписано.
Мещеринов молчал.
– Пойдешь на зимовку в Кемь, – продолжал Ртищев, – набирай зарядов пороховых больше. Пушки, что есть в тех местах, забирай. Царь на то разрешение дал. Бей по стенам монастырским, что есть зарядов.
Ртищев налил вина в кружку и передал ее Фимке со словами:
– На вон, передай воеводе, а то совсем с лица спал, а нам еще воевать надобно.
Мещеринов одним глотком осушил бокал с вином и передал обратно Фимке. Ртищев начал рыться в карманах.
– Тебе вон царь жалованье за работу прислал. – Ртищев положил на стол увесистый кожаный мешок. – Там деньги. И золото, и серебро есть. Ежели сочтешь нужным, кого из стрельцов одаришь. Там на все хватит. А вернешься в Москву, еще три таких от государя получишь.
Мещеринов сквозь зубы улыбнулся.
– Деньги, оно, конечно, хорошо, – процедил он. – Деньги никогда не помешают. Оправдать бы делами столь высокий подарок.
Ртищев нахмурился:
– Неужели до сих пор не приметил, где у этого орешка слабая сторона?
Мещеринов налил вино из кувшина в два бокала и прищурил один глаз.
– Есть у меня, Федя, заметка одна. Верная.
Ртищев ухватился руками за бокал и потянул его в свою сторону:
– Чем мне государя обрадовать?
– Рано радовать! – недовольно отрезал воевода. – Дело сделать надо сперва.
Он осушил бокал и громко стукнул им о стол.
– Есть в монастыре лаз потайной, – продолжил Мещеринов. – А где, пока не знаю.
Глаза у Ртищева округлились.
– Знает мальчонка один, Макаркой кличут, – добавил воевода. – Из здешних, поморских он.
Царский посланник присвистнул:
– Вот же как.
Мещеринов кивнул.
– Только, как осада началась, ушел он с отцом на материк. Скорее всего, в Кемь. Собираюсь за мальчонкой этим корабль со стрельцами в Кемь отправить.
Ртищев улыбнулся.
– Ты стрельцов-то не спеши отсылать на материк. Коли мальчонка местный, из поморов, я тебе его на обратном пути из-под земли вытащу.
Фимка притащил на стол жареную курицу и два кувшина клюквенного морса.
– Хорошо у вас тут, – довольно заметил Ртищев, расстегивая ворот рубашки. – Комары только, да мошкара злая.
– Ну так Север же… – Воевода пожал плечами. – Дозволь спросить, Федор? – осведомился Мещеринов. – Отчего щедрость такая?
Ртищев шлепнул ладонью комара, усевшегося ему на шею, и вдумчиво разъяснил:
– Одному государю служим, Иван. Его душевное спокойствие – наша общая забота. Его беда – наша беда.
Мещеринов согласился со словами Ртищева.
– То верно, Федор. Помощь и услугу твою принимаю. Жду возвращения ладьи с мальчонкой этим, Макаркой.
– Ну, это, Иван, не сегодня будет, – осадил воеводу царский посланник. – Может, и не сыщем мальчонки-то. Сгинет на просторах Московского царства. Русь, она теперь ой какая большая. – Ртищев показушно развел руки в стороны. – Потому пойдем, покажешь мне, а моими глазами царю, как у тебя здесь все устроено.
Ртищев и Мещеринов вышли из палатки. Северный день сиял холодными прозрачными небесами, которые лишь изредка прорезали тонкие невесомые облака, похожие на гусиные перышки.
У кучки стрельцов, сгрудившихся у полевой кухни, Ртищев заметил двух чернецов в темных рясах и парня в широкой рубахе.
– А это кто, Иван? – Ртищев указал на монахов, протягивающих стряпчему свои глиняные миски.
Мещеринов махнул рукой.
– Монахи из монастыря, вчера вышли. Утверждают, что мятежный архимандрит Никанор бунт учинил.
– Ну, так это нам и без них известно, – рассмеялся Ртищев. – Может, еще что говорили? – поинтересовался царский посланец.
– Говорили, – утвердительно заметил воевода. – Только не они, а вон тот парень в рубахе.
– Что говорил? – осведомился Ртищев.
– Тайн у меня от тебя нет, – задумчиво ответил воевода и повторил слова Ртищева об одном деле. – Про лаз тайный и про мальчонку Макарку я у того послушника Иудки Иванова справился. И подумал тут давеча накануне твоего приезда.
Ртищев задергался от нетерпения услышать, что же придумал в этот раз воевода. Мещеринов продолжил:
– Хочу послать этого Иудку обратно в монастырь с покаянием к архимандриту Никанору. Пускай поживет неделю в обители, а ночью ворота в монастыре стрельцам моим отопрет. В награду мешок монет дам и в Кирилло-Белозерскую лавру устрою. Помощником келаря. Всегда при жратве, и у братии монастырской почет.
Ртищев аж крякнул.
– Это ты ловко придумал, Иван. А ежели не поверят Никанор и Азария?
Мещеринов скривил лицо:
– Не поверит, так и черт с ним. Деваться-то некуда. Что с Иудкой этим архимандрит сделает, мне без надобности знать.
Ртищев охотно согласился.
– И имя у него соответствующее, – добавил воевода. – Пошли, Федор, к северной стене, – предложил он, ловко подхватив Ртищева за локоть.
Земляные накаты стрельцы и наемные работники насыпали почти вровень с бойницами западной стены, так, чтобы немногочисленные пушки могли бить почти прямой наводкой по стене. Копать пришлось слишком много. Западная и северная стены монастыря высотой были под пятнадцать аршин. В накатах рыли укрытие для пушек и укрепляли борта наката от осыпания земли длинными решетками из ивовых прутьев.
Мещеринов приказал ставить накаты основательно и надолго. Если ствол укрытого в накате орудия поднять на целую пядь, то ядра со свитом перелетали стену и падали прямо на центральный монастырский двор, убивая и калеча монахов, таскающих
