будь я мужчиной, я бы его послушал.
Моим последним днем с Корой была пятница. Мы были женаты уже полтора года, и всем вокруг – кроме меня – было очевидно, к чему я веду наш брак. Я же оставался слеп. Но в субботу прозрел. Иначе было просто невозможно – после того, что я сделал с Корой.
Было темно, и я не смог найти выключатель на лестнице. Поднявшись на первые ступеньки, я споткнулся, потерял равновесие и упал навзничь. Лежал и думал, не сломал ли себе еще что-нибудь, когда включился свет. Приподняв голову, я увидел на верхней ступеньке Кору, кутающуюся в халат. Лицо ее было непроницаемым.
– Спустись, помоги мне встать, – заплетающимся языком проговорил я.
– Сам вставай.
Она развернулась и ушла обратно в квартиру. Пальцы на левой руке начали распухать, но больше нигде не болело.
– Кора, мать твою, да помоги же мне.
Я знал, что разбужу нижнего соседа, но мне было плевать. Сквозь пьяный туман я разглядел, что Кора вышла на площадку, швырнула мне одеяло и выключила свет. Мне следовало бы расценить этот жест как проявление заботы, но он только разжег фитиль моего гнева. Гнев отрезвил меня, помог подняться по лестнице и войти в квартиру. Я ввалился в кухню. Кора стояла у раковины и наливала воду в стакан. Ее спокойствие, которое, как надеялась моя бедная мама, должно было передаться мне, разозлило меня еще больше.
– Какого хрена, Кора? Бросила меня в темноте?
– Сейчас лето. Не помер бы.
Она даже не смотрела на меня – прошла мимо со стаканом в руке, глядя на дверь спальни. После этого мои воспоминания становятся смутными. Не потому, что не помню, а потому что не хочу помнить. Ни один поступок, совершенный мной в жизни, – даже то, что я потерял Рути и бросил Чарли с Джонсонами, – не вызывает столько сожалений и отвращения к себе, как то, что произошло потом.
Я ударил ее по руке, и стакан воды подлетел вверх, а потом упал на покрытый линолеумом пол и разбился. Кора вскрикнула, и страх у нее на лице разъярил меня еще больше. Я протянул руку и схватил ее за запястье, прежде чем она успела отстраниться, а свободной рукой, сжатой в кулак, ударил ее прямо в лицо. Почувствовав на руке теплую кровь, я ударил ее второй раз и третий. Я услышал, как хрустнула кость у нее в носу, ощутил, как ее передние зубы прорвали кожу на костяшках моих пальцев. Потом я отпустил ее руку, и она упала. Одну руку она прижала к лицу, а другой оперлась на пол, и осколки стекла впились ей в ладонь и в колени. Я схватился за кухонный стол, чтобы не упасть. Если бы она кричала или отбивалась, возможно, я бы смог это перенести. Но она, с окровавленным носом и ртом, просто сидела, скорчившись, на полу и плакала. Молча плакала, не поднимая на меня глаз. А я смотрел на нее. Смотрел, словно в кино. Это были не мы. Я не мог сделать такое. Это было нечто нереальное.
– Кора? – В проеме открытой двери стоял нижний сосед, и по его лицу я понял, во что превратился.
Кора повернулась и взглянула на соседа, а я пробежал мимо него и скатился вниз по лестнице, споткнувшись и пропустив нижние две ступеньки. Я выбежал в теплую августовскую ночь и зашагал к железной дороге. До родительского дома я не дошел, а остановился у пруда и начал блевать. Я блевал, пока внутри не осталось ничего, кроме обжигающей глотку кислоты, потом напился грязной холодной воды из пруда и выблевал и ее. Бросившись на землю, я вбивал свой гнев кулаками в землю и выл, пока не отключился. Когда я проснулся, небо уже посветлело настолько, что можно было разглядеть опухшее запястье и запекшуюся на руках кровь. Я умылся в пруду, но не мог ничего сделать с пятнами на одежде и, сорвав рубашку, бросил ее в воду.
Когда я пробрался в дом, мама с папой еще спали, и я стащил грязную папину футболку из корзины для белья. Папин бумажник лежал на стойке, и я взял двадцать шесть долларов и ключи от старого пикапа. Я не оставил записки – мне нечего было сказать. Они не заявили об угоне пикапа и никогда не пытались меня искать. И не могу сказать, что виню их. Я бы тоже не стал. Я сам вбивал клинья в свою жизнь и семью и в итоге вызвал землетрясение, слишком разрушительное, чтобы можно было что-то поправить. Больше мне ничего не оставалось – только уйти.
Глава десятая
Норма
Я шла по нашему с Марком дому, и мои шаги отдавались эхом. Единственным свидетельством, что здесь кто-то жил, оставались гвозди, на которых раньше висели картины, и покрывающиеся пылью пустые полки. Посуда, извлеченная из своего родного шкафа, громоздилась на стойке, ожидая, пока ее завернут и упакуют в коробки. Тени резвились на голых полах. После хаоса перемен приходит мир. Наступает странное принятие и тихое признание того, что перемена произошла и пришло время преодолеть этот непонятный промежуток до окончательного расставания. Мы с Марком любили друг друга, но у нас не было будущего. И, как ни больно, мы оба это осознали. Мы не спешили оформить все официально – бумаги всегда можно подписать потом. Нам хотелось тихо войти в новую жизнь порознь.
Через несколько недель после нашего возвращения Марк переехал обратно в Бостон, все еще неуверенный, все еще сомневающийся в моем решении. Мне было тяжело смотреть, как его недоумение превращается в обиду.
– Ты не имеешь права принимать такие решения единолично.
Он остановился в коридоре на пути в гостевую спальню.
– Не знаю, как это тебе объяснить, Марк. Я просто не смогу.
– Мы сможем, Норма. Мы. Почему ты всегда ведешь себя так, будто ты сама по себе?
Он повторял это раз за разом, но потом это прекратилось. В один прекрасный день он просто замолчал, перестал говорить. Мне оставалось лишь отойти в сторону, промямлить извинения и плакать в постели, пока не усну. Я не могла найти слов, чтобы объяснить ему – это не мое решение, его приняли за меня. Где-то по ту сторону времени Вселенная решила, что мне не положено счастье определенного сорта. И мне придется искать другие радости.
Наконец Марк забрал вещи, которые были ему нужны, одежду,
