он когда-нибудь его наяву? Поклонится ли родным берегам?
А пока жил Мухаммад-Эмин под рукой великого князя Московского и во всём пытался угодить правителю здешних мест. От князя Ивана, от его доброй воли зависело, настанет ли заветный час для Мухаммад-Эмина, взойдёт ли он на трон Земли Казанской.
Скрипнула низкая дубовая дверь, хан приоткрыл глаза. В горницу вошла жена, дочь ногайского беклярибека – Фатима. Ханум взглянула на мужа, не сдерживая гнева:
– Правда ли это, господин?!
Мухаммад-Эмин с тяжким вздохом приподнялся с постели, спустил ноги на половицы, застеленные пёстрыми ковровыми дорожками:
– О чём ты, Фатима?
– Вы отправляетесь ко двору князя, а меня оставляете в Кашире!
– Что тебе делать в Москве? – Мухаммад-Эмин сердито засопел.
Последние три года их вынужденного проживания в Кашире ногайская жена сводила его с ума своим вздорным, неуравновешенным характером. Дочь Мусы из ласковой покорной девушки, которую привезли Мухаммад-Эмину в супруги, превратилась в домашнего тирана. Она возненавидела казанцев, лишивших их трона, и была недовольна великим князем, который уделял им недостаточно почестей и внимания. А более всего она винила мужа в том, что он не удержал власть в своих руках.
– Если бы вы вняли моим словам, – горячась, говорила ногайка, – мы бы и поныне восседали в казанском улусе. Перед нами плясали танцовщицы, а на обед подавали баранину, тающую во рту, и конину, приправленную травами!
Фатима плакала, размазывая сурьму по щекам:
– Горе нам! Всемогущий Аллах забыл о нас, Он низвергнул нас в пучину ада ещё при жизни! Мне пища этих мест отвратительней плодов адского дерева Заккума[54], воды неверных дерут моё горло! О, когда я увижу Казань?!
Мухаммад-Эмин гневно хлопал дверью, убегал от воплей жены. Он и сам желал бы оказаться в Казани и вновь править уделом отца, но неумолимая судьба рассудила иначе. Три года хан терпеливо выжидал. Слух о любой перемене в стране волновал его сердце. Последнее известие с берегов Итиля порадовало его: Абдул-Латыф оказался нелюбим народом за жестокий, а временами свирепый нрав. И с улу-карачи Кель-Ахмедом у младшего брата не было мира.
Нынешнему повелителю пошёл двадцать пятый год, и он не желал, как прежде, во всём подчиняться властолюбивому ширинскому эмиру. А Мухаммад-Эмин всё выжидал. Он уподобился затаившемуся охотнику, державшему на прицеле пугливую лань. «Только бы Аллах даровал мне долготерпение, – мысленно твердил он. – Я буду послушным и угодливым слугой престарелому великому князю, стану лучшим другом его сыну и наследнику – князю Василию. Я буду ждать, когда мой младший брат допустит роковую ошибку, и ненавистный Кель-Ахмед сам призовёт меня к ханскому трону. А тогда!» В такие минуты Мухаммад-Эмин расправлял плечи, его синие глаза темнели, кулаки стискивались в яростном порыве так, что белели костяшки пальцев: «Тогда берегись, Кель-Ахмед! Я сдеру паутину, которую сплёл ты, старый Паук!»
Свергнутый хан улетел в мыслях в пределы недоступной Казани и совсем забыл о своей жене. А она, как и прежде, стояла перед ним, требовательно взирала на своего мужа и господина.
– Пусть Всевышний будет свидетелем, я ошиблась, когда дала согласие отцу на брак с вами, Мухаммад-Эмин! Мне казалось, что в груди потомка великого Улу-Мухаммада бьётся сердце смелого кречета, а он всего лишь степной заяц, добыча знатных казанских эмиров! – выкрикнула Фатима, оскорблённая невниманием мужа.
– Язык женщины, что жало ядовитой змеи, – сердито отозвался Мухаммад-Эмин. – А в твоей голове глупостей, как пыли в ветхом ковре! Слышал, ты ведёшь неразумные речи среди дворовых. Берегись! И за малое великий князь Московский подрезал языки. Взять тебя в Москву всё равно, что таить под кафтаном пороховницу с зажжённым фитилем!
– Но я не хочу оставаться в Кашире одна! – вскричала Фатима.
– Оставлю с тобой муллу – уважаемого хазрата Сабита. Этот достойный служитель Аллаха найдёт речи, милые твоему сердцу. – Мухаммад-Эмин достал из сундука кулмэк и парчовый казакин, подумал попутно, что в Москву следует взять больше русских одежд. Не стоит оскорблять взор московского господина своей мусульманской сущностью. Иван III и по молодости был нетерпим к чужой вере, а к старости, сделавшись больным, стал раздражаться от любого пустяка.
Фатима-ханум рыдала в углу. Молодой хан бросил на неё недовольный взгляд. Жена разгневала его, но он должен был помнить, какая сила стояла за этой женщиной. Ногайская степь рождала джигитов, достойных оберегать власть любого повелителя. А отец Фатимы, беклярибек Муса, мог принести ему пользу уже сейчас, стоило только быть ласковым с его дочерью.
Мухаммад-Эмин сломил свою обиду, подошёл к жене, приласкал её, отёр мокрые щёки:
– Потерпи, любимая, я день и ночь думаю о возвращении в Казань. Вот увидишь, услада глаз моих, князь Иван поможет нам вернуть законный престол.
Женщина успокоилась, но всё же произнесла недоверчиво:
– А как же ваш брат, хан Абдул-Латыф?
– Мы все в воле Аллаха, но можем и помочь Ему в справедливости решений, – кротко произнёс Мухаммад-Эмин.
Хану хотелось рассмеяться при виде удивлённого лица жены с по-детски приоткрытым ртом. Фатима обладала несносным характером, но и большим умом и догадливостью Всевышний её не наделил.
– Понимаешь, красавица моя, – проникновенно заговорил он, – ты могла бы сама приблизить наше возвращение в Казань.
Она в ещё большем недоумении развела руками:
– Как же, мой муж?
– Напиши отцу, попроси его бросить на Казань ногайское войско. Кочевники никогда не откажутся пограбить богатый город. Абдул-Латыф будет вынужден бежать, и ханский трон освободится. А уж это высокое, пустующее место я выслужу в Москве. Только наберись терпения, Фатима, и ты сядешь царицей в лучшем из ханств!
Ногайка расправила плечи, глаза её заблестели пуще драгоценных камней:
– Я всё сделаю, как ты скажешь, супруг мой. Сегодня же напишу письмо отцу.
В Москву из каширского удела Мухаммад-Эмин прибыл, с трудом преодолев осеннюю распутицу. Двор великого князя развлекался соколиной охотой. Сам Иван III только что вернулся в хоромы, как ему доложили о приезде Мухаммад-Эмина. Престарелый правитель встретил старшего сына давней союзницы валиде Нурсолтан с распростёртыми объятиями:
– Отчего редко навещаешь нас? Может, в чём нужда есть, говори, Эмин.
Молодой хан даже вспотел от волнения, он разглядывал забрызганные грязью красные сапоги великого князя и не смел произнести заветное, таимое в душе. «А может, упасть в ноги, обхватить колени государя и просить, молить сменить хана в Казани и направить на трон отцов его, Мухаммад-Эмина, на правах старшего брата?» – Рисковая, шальная мысль мелькнула и пропала, затухла в потоке благоразумия.
«Не время ещё, рано, – шепнул самому себе. – Неотвратимые казанские события следует выдержать, как хороший кумыс, дождаться, когда они забродят. Вот тогда и придёт время приникнуть к
