темно-зеленые. Стерев лишнее, Фирдаус даже удивилась: такой пустяк, а как украсил! Когда Фирдаус была маленькой, мать подводила ей глаза. «Сурмагин» – так называла она дочь: «Насурьмленные глаза».
«Понравится ли ему? – мучительно раздумывала Фирдаус. – Заметит ли вообще?»
Шел 1946 год; этим летом она поступила в Исламский колледж для девочек на Купер-роуд, находившийся за пределами Старого города, где преподавали исламскую литературу. Фирдаус станет первой в семье женщиной, которая пойдет учиться в колледж; задумав отметить это событие, девятнадцатилетний парфюмер заручился согласием отца Фирдаус, чтобы повести ее на прогулку одну, без сопровождения. Что тоже происходило впервые. Это был обдуманный шаг, говоривший о серьезных намерениях.
Она плотнее завинтила вдетую в нос серьгу-гвоздик с бриллиантом, надела два серебряных браслета и покрыла голову и плечи розовой дупаттой. Прежде чем выйти из дома, опустила в свою тканую сумочку маленький белый конверт. Всю дорогу, все десять минут, что отделяли их дом от мечети Вазир-Хана, она шла, улыбаясь. И вроде день как день, но все вокруг казалось не таким, как обычно. Солнце светило ярче, крупные красные цветы хлопкового дерева усеивали землю, и она походила на красное море, даже шум и гам рынка Кашмири Базар звучали как жизнеутверждающая симфония.
Когда Фирдаус вышла к мечети, Самир уже дожидался ее. Одетый в коричневые брюки и белую рубашку с подтяжками, он держал рядом с собой велосипед и беседовал с ее отцом. Она подошла к ним; они к тому времени закончили говорить. Отец, улыбнувшись дочери, потрепал ее по щеке; он велел Самиру привести Фирдаус домой до призыва к молитве магриб.
Чувствуя на себе взгляды со всех сторон, Самир и Фирдаус молча пересекли пыльную площадь-майдан перед мечетью и вышли на улицу, которая вела к Делийским воротам. Фирдаус теребила конец дупатты и посматривала украдкой в сторону Самира; наконец ее насурьмленные глаза встретились с его глазами.
– Что же ты, так ничего и не скажешь? – поддразнила она его. – А в письмах такой красноречивый.
– Сегодня у меня нет слов, – признался он, все еще не веря, что день принадлежит им.
Алтаф стоял у входа в мечеть и смотрел вслед Фирдаус и Самиру, пока они не скрылись из виду. Он все никак не мог решить, рад он этому свиданию или нет, и медленно побрел назад к классу, отгоняя тревожные мысли. Ризван Алам, видевший молодую пару, ворвался к каллиграфу, застав его врасплох.
– Алтаф-миян, что же это ты творишь?
– Что такое, устад-сахиб?
– Твоей дочери уже семнадцать, невеста на выданье. Кто возьмет ее в жены, когда узнает, что она шлялась по городу. И с кем, с индусом! – выпалил он, точно ядом плюнул.
Возмущенный Алтаф резко втянул носом воздух.
– Декхие, устад-сахиб, мы с тобой по-разному смотрим на эту ситуацию. Лучше оставим все как есть.
– На эту ситуацию, говоришь? Ситуация серьезней, чем тебе кажется, миян. И твой отец согласился бы со мной. Если англичане все-таки дадут нам независимость, эти кафиры не допустят, чтобы у нас, мусульман, было что-то свое.
«Кафиры», неверные. Иными словами, те, другие.
А Ризван Алам все распалялся:
– Вот увидишь, они нас прикончат. Хамари салах ло, последуй моему совету: голосуй за Пакистан. Присоединяйся к Мусульманской лиге. Присоединяйся к своим. – Он жестом показал на толпу вокруг мечети.
Оставив замечания старого каллиграфа без ответа, Алтаф холодно кивнул и вернулся в класс. Оказавшись в тишине, среди бумаг и чернил, он с облегчением выдохнул, как будто только что был на волосок от опасности. Но он боялся признаться даже самому себе, что в сердце у него уже поселился страх и начал медленно, как опухоль, расти. Слова Зейнаб и вторящие им эхом слова Ризвана слились в один мощный предостерегающий глас. Но Алтаф надеялся, что все же принял верное решение.
Дойдя до каменной арки Делийских ворот, Самир запрыгнул на велосипед и придержал его для Фирдаус. Никогда еще расстояние между ними не сокращалось настолько, и когда он помогал ей забраться на велосипед, у нее дух перехватило. Ее сердце стучало так громко, что, казалось, он услышит. Она села боком позади Самира, поправив камиз и вытерев о ткань холодные и влажные от пота ладони.
– Куда едем? – спросила она, заткнув края дупатты за уши.
Самир загадочно улыбнулся:
– Увидишь.
Они выехали за пределы Старого города, и вот уже их приветствовал новый, современный Лахор с оживленным, в три полосы, дорожным движением. Велосипед катился, рассекая знойный воздух; дупатта слетела с головы Фирдаус, и ее волосы развевались на ветру. Она засмеялась. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала: ничто ее не сдерживает, она свободна как птица, как облако, как сорвавшийся с ветки лист. До сих пор она сидела с руками, сложенными на коленях; теперь же, чтобы не упасть, решилась положить их на плечи Самира.
Вскоре они подъехали к Молл-роуд: эту длинную дорогу проложили еще в 1851 году, соединив Анаркали с мавзолеем суфийского святого Миана Мира. Фирдаус поражалась тому, как просторны улицы в новых районах по сравнению с тесными, запутанными улочками старых кварталов, где она выросла. Они ехали, обгоняя повозки, верблюдов, лошадей; рядом, по широким тротуарам, прогуливались люди. Они проезжали мимо английских мем-сахиб[97] и сахибов, которые восседали в машинах с шофером, мимо статуи королевы Виктории, салонов с выставленными на продажу автомобилями, величественных зданий в колониальном стиле, кинотеатра «Ригал Синема» и, наконец, оказались на месте.
Модный ресторан «Стандарт» открылся в 1939 году, его посещали как индийцы, так и англичане. Пока Самир возился с велосипедом, Фирдаус ждала, нервно теребя конец дупатты. Она огляделась по сторонам: местность оказалась знакомой – совсем недалеко находился ее колледж. Наконец Самир надежно пристроил велосипед возле стены, и они вместе вошли в ресторан. Их проводили к столику в самом конце зала, подальше от обычных для этого времени посетителей.
«Десертная тарелка» за фиксированную цену включала в себя столько чашек чаю, сколько посетитель мог выпить, и столько пирожных, булочек, бутербродов и пирожков, сколько он мог съесть. Самир улыбался всякий раз, как Фирдаус пробовала что-нибудь новенькое: кусок шоколадного пирога, сэндвич с огурцом, фруктовую корзиночку. Этот мир за пределами мира традиционного, ограниченного бумагой и чернилами, мечетью и каллиграфическим классом, показался Фирдаус обещанием той новой жизни, какая ожидает их с Самиром в будущем. Улыбка не сходила с ее лица; она взяла чашку отпить чаю с молоком и встретилась с Самиром взглядом.
В ответ он вынул из кармана бархатный мешочек и, положив на столик, придвинул к ней.
Взяв мешочек, она поинтересовалась, что
