России не нужна война. Зато случится унижение Каджарской династии, и, как по волшебству, появятся куруры из личной казны Фетх-Али-шаха. За смерть заносчивого кяфира Каджары расплатятся сполна — именно Каджары, а не Персия. И тогда не бывать союзу с Турцией, ибо заключить этот союз после убийства посла — значит совсем раздразнить Россию.
Аллаяр-хан сам поразился сделанному выводу: смерть Грибоедова невыгодна Каджарам и Турции, но выгодна России и ему самому. Карл Нессельроде, визирь русского царя Николая, — поистине выдающийся человек, ибо, судя по его действиям, он давным-давно просчитал эту комбинацию.
Уже второю неделю Грибоедов жил в Тифлисе, и за это время не случилось ничего, что приблизило бы срок отъезда посольства в Персию. Командир Отдельного кавказского корпуса Иван Федорович Паскевич, недавно удостоенный титула графа Эриванского, находился на главной квартире в Ахалкалаках, поближе к только что взявшим Карс передовым частям, — выехать в Персию без совета с ним было никак не возможно. Полномочному министру следовало самому съездить в Ахалкалаки, но он не спешил. Казалось, он совсем забыл о цели своего появления в Тифлисе, зато с удовольствием посещал приемы, которые наперебой давала в его честь местная знать, побывал два раза в серных банях, гулял по окрестностям и специально забрался в лощину близ Татарской могилы, где когда-то стрелялся с Якубовичем.
Боже, сколько всего прошло с тех пор! И сделано главное дело жизни — теперь уж точно главнее не успеть! — написана великая комедия. Вот ведь какая штука: он знал, не сомневался в том, еще когда пристукал к писанию, — он знал, что пишет великую комедию.
И по странной ассоциации первым, что возникало в его памяти о тех тифлисских днях восемьсот двадцать второго года, когда «Горе» начало перекладываться на бумагу, были большие темно-карие глаза десятилетней девочки-красавицы Нины Чавчавадзе. Теперь девочка выросла и стала чем-то напоминать Леночку Булгарину — тоже брюнетка с осиной талией и правильными, словно из-под резца древнегреческого скульптора, чертами лица. Но внешностью сходство завершается.
Как влияет кровь! Порочная немочка Леночка холодна и расчетлива, даже в разврате расчетлива, и расчет этот в том, чтобы отстаивать или хотя бы демонстрировать свою независимость, а невинная, как ребенок — да и на самом деле ребенок еще, — шестнадцатилетняя грузинка Нина как будто полна покорности, но взор ее таит огонь и способен смутить любого. По приезде он обедал у генерал-майорши Прасковьи Николаевны Ахвердовой, старинной приятельницы по прошлому житью в Тифлисе, сидел напротив Нины и не знал куда деть глаза.
Неужели он влюбился? Неужели он влюбился в девушку вдвое младше себя? Влюбился — в своем нынешнем положении?
Чернобородый персиянин не оставлял его вниманием: Грибоедов постоянно чувствовал взгляд Аллаяр-хана и, пожалуй, свыкся с ним.
«Ну что ты медлишь, кяфир? — вопрошал взгляд персиянина. — Для чего тебе эта мучительная отсрочка?»
«Не знаю... — также молча, взглядом, отвечал Грибоедов и тут же, спохватившись, выпрямлялся и начинал смотреть на Аллаяр-хана с обычным презрением: — Я без тебя разберусь, где, сколько и когда мне быть. Запомни это и передай своим хозяевам англичанам, и шаху, и велиагду, перлу шахова моря, и прочим шах-заде...»
Он отнюдь не случайно употребил это слово «хозяева» и с наслаждением наблюдал за произведенным эффектом. Аллаяр-хан вскочил с кресла, потеряв степенность и величавость, полы халата разметались и зацепили стоявший на низком столике золотой кувшин, который со звоном покатился на пол. В ярости Аллаяр-хан поддел его загнутым носком сапога, пнул что было силы, и кувшин полетел дальше, оставляя на ковре прерывистый след шербета.
— Правоверные разорвут тебя на части, твои кости будут глодать собаки, а то, что останется, бросят в выгребную яму! — закричал он, брызгая слюной.
«Ну, будет, будет вам, ваше высокопревосходительство, не надо так горячиться...» — улыбнулся Грибоедов.
Он был в хорошем расположении духа. Сегодня снова обед у Ахвердовой, и будет Нина. Он вдруг понял: она похожа на Софью Фамусову, какой ее хотел видеть Чацкий. Понял — и повеселел: все-таки и он сам немного походил на Чацкого.
Прежде, однако, пришлось заехать к тифлисскому военному губернатору Сипягину, у которого были свежие вести из Петербурга и к Прасковье Николаевне он попал с небольшим опозданием. Когда вошел, сразу перехватил взгляд Нины. И понял: она ждала его. И по тому, как люди, бывшие в гостиной, посмотрели на нее и на него, проследили, как они обмениваются взглядами, понял и другое: он, обремененный столькими лишними знаниями, последним узнал самое главное — то, о чем все уже догадались.
Сели за стол. Разговор не клеился. Все ждали. Так прошло два часа. Наконец Грибоедов встал, наклонился и через стол взял руку Нины.
— Venez avec moi, j'ai quelque chose a vous dire{53}, — сказал он.
Она смиренно встала и направилась к фортепьяно.
— Нет, не сюда, — сказал Грибоедов уже по-русски. — Пойдемте со мной.
При полном оцепенении присутствующих он повлек ее через веранду, через двор и против всех приличий завел в стоящий напротив безлюдный дом княгини Саломе, матери Нины. В плотно зашторенных комнатах было душно, стоял какой-то травяной запах, в узких лучиках света, проникавших с улицы, летали, поблескивая, пылинки.
— Я люблю вас, — сказал Грибоедов.
«Зачем я это делаю? Зачем?» — подумал он; три часа назад Сипягин под величайшим секретом показал ему конфиденциальное письмо начальника Азиатского департамента Родофиникина, который требовал способствовать скорейшему отъезду посольства в Персию.
— Я люблю вас, — повторил он. — Могу ли я надеяться?..
Нина подняла руки и так застыла, неловко выставив их перед собой — то ли защищаясь, то ли протягивая Грибоедову навстречу. В полумраке комнаты Грибоедов не мог понять выражения ее лица.
«Зачем я это делаю? Зачем?»
— Нина Александровна, я люблю вас и прошу дать согласие стать моей женой, — сказал он твердо, почти таким же голосом, каким разговаривал в Туркманчае с перлом шахова моря Аббас-Мирзой.
Нина заплакала: что-то было в происходящем неправильное, страшное. Грибоедов сжал ее руки своими ладонями, поцеловал запястья, привлек ее к себе. Нина уткнулась ему в плечо и глубоко, по-детски, всхлипнула...
Вечером были написаны письма с просьбой о благословении к находившемуся в Тегеране отцу только что нареченной невесты, князю Чавчавадзе.
Тем же вечером в Тегеране, во дворце ассиф-оуд-доулэта Аллаяр-хана, приключился скандал. Случайно или по умыслу молодой стражник оказался у входа на женскую половину и был застигнут евнухом. Подняли шум, доложили Аллаяр-хану. Тот велел привести
