ты?
Самир обернулся и увидел Рашида; его семья была дружна с семьей Видж с тех самых пор, как Вивек открыл магазин иттаров. Рашид, одетый в коричневые с черным штаны сальвар и курту, отделился от расположенной в нише лавки и направился к нему.
– Салам, Рашид-бхай, кейсе хейн ап? Как вы? – Самир обнял его.
– Все путем, благодарение Всевышнему, Аллах ка шукр хей. Слушай, ты-то как вырос! А видок у тебя – ну чисто английский господин! Смотрю, все тип-топ! – поддразнил Рашид, поправляя Самиру воротничок. – Что, уже женился? Тебе уже подыскали девушку из хорошей семьи?
Самир смущенно опустил глаза; фотография Фирдаус лежала, надежно спрятанная в портмоне.
– Собираюсь, конечно, не без этого. Но я женюсь только в свободном Индостане, найизиндагикишуруатнайе Хиндустан мейн!
– А, похвально, похвально… Что ж, иншалла, однажды мы станем хозяевами собственной земли. Свободными, азад.
Согласно кивнув, Самир собрался идти, но Рашид снова окликнул его.
– Куда ты так торопишься? Зайди-ка, попробуй: только что привезли один замечательный иттар.
Положив велосипед на землю и сняв шляпу, Самир едва протиснулся в маленькую лавку. И тут же оказался в привычной обстановке. Семья Рашида держала лавку иттаров «Аль-Асгар»[98]; они не были ни перегонщиками, ни парфюмерами, они торговали иттарами со всех уголков страны.
Рашид принес большой, из граненого стекла, плоский флакон и поставил его на низенький столик из дерева.
– Иттаркадамба…
Он вынул из флакона палочку-аппликатор и протянул ее Самиру.
– Встречал что-нибудь подобное? Это оранжевые цветки, они растут на дереве шаровидными соцветиями. А из древесины делают бумагу.
Самир поднес палочку к носу, вдохнул: чудесный аромат с нотками фисташки, сандала и кеуры, чуть сладковатый. Закрыв глаза, он снова вдохнул. И тут же перенесся в Анаркали, к лавкам, торгующим митхай, вокруг которых всегда стоит дух традиционных сластей вроде молочного барфи и плотно скатанного сладкого кокосового шарика ладу. Улыбаясь, он рассказал Рашиду о своих ощущениях.
– Так и есть! Этот флакон из старинного магазина иттаров «Гулабсингх Джохримал», что на знаменитом делийском рынке Дариба Калан. Обычно такие флаконы нам присылают к концу рамадана, но в этом году валид-сахиб заказал их пораньше. – Он махнул рукой вглубь лавки, где сидел его отец, занятый подсчетами.
Самир поприветствовал почтенного старика и оглядел лавку. Много лет прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз, а место ничуть не изменилось: все те же одинаковые стеклянные сосуды, стоящие рядами вдоль задней стены, огромные пузатые бутыли с розовой водой на полу, твердые духи и подвесы с одной стороны и ароматическая древесина, тлеющая в бронзовой курильнице в дальней части лавки.
Как же часто он бывал здесь еще ребенком, как же здорово было находиться среди своих: хранителей запахов и навеваемых ими сладких грез, стражей благовоний и удовольствий. Рашид с отцом, так же как и семья Видж, соблюдали традиции, пользуясь в своей профессии древними способами и техниками производства. Снаружи бушевали политические дебаты по поводу разделения страны, а здесь люди спокойно занимались привычным ремеслом, лишенным, как казалось Самиру, религиозного неравенства и роднившим его с ними. Ремесло это уравнивало как ничто другое, ведь иттар – неважно, жидкость это или летучее вещество, – не был связан границами. Для него не существовало деления на мусульман, индусов, сикхов, христиан… Капля за каплей, он просачивался и разливался, как вода, ловко преодолевая все препятствия, какой бы природы они ни были.
21. Если уж рвется, ровного края не жди
Лето 1946 года подходило к концу. Фирдаус приступила к занятиям в Исламском колледже и уже не могла, как прежде, бывать у отца в каллиграфическом классе. Родители наняли тангу, и каждый день возница, правя по улицам новых кварталов, сначала отвозил Фирдаус на Купер-роуд, а потом забирал оттуда, и эта поездка была для нее словно глоток свежего воздуха. Каждое утро занятия в колледже начинались с собрания, на котором руководство призывало студенток бороться за Пакистан, исполняя свой гражданский долг. Часто на собрание приглашали активисток из женского комитета при Мусульманской лиге; те произносили зажигательные речи, пытаясь воодушевить студенческий и преподавательский состав. У Фирдаус появились подруги. Однако многие девушки предпочитали свободное время посвящать делу Лиги, продавая значки или раздавая листовки. Ее поражало их свободное, без соблюдения пурды, поведение, их общение с людьми на улицах, но более всего тревожило то, что любой разговор они сворачивали на тему Пакистана: страны, чье географическое положение оставалось туманным, однако чья идея вырисовывалась все четче. Все вокруг продолжали судить да рядить, гадая о месте предполагаемой линии раздела, но Фирдаус и Самир редко заговаривали на эту тему. Да и вообще, покидая каждый день Старый город, Фирдаус оставляла позади горькие слова матери, а сразу после занятий, пока еще не приехала танга, встречалась с Самиром – он дожидался ее возле ворот колледжа, опершись о велосипед.
Как-то в конце августа Алтаф, отпирая после молитвы аср свой каллиграфический класс, услышал шум возле мечети Вазир-Хана. Недоумевая, что бы это могло быть, он прошел до главного входа и увидел на ступенях толпу мужчин: многие еще не сняли молитвенные шапочки, некоторые держали в руках большие фотографии Джинны-сахиба, шумно переговариваясь между собой.
– Бхай-сахиб, – остановил он шедшего в сторону толпы, – что происходит? Что за собрание?
– Устад-сахиб, есть новости из Калькутты. Пойдемте, присоединяйтесь к нам!
Алтаф нехотя сошел по ступеням и остановился у подножия лестницы, с ужасом наблюдая, как толпа все ширилась, шум нарастал, вошедшие в раж мужчины истово вскидывали сжатую в кулак руку.
«Пакистан ка матлабкья? Ла илахаиллаллах! Что означает Пакистан? Нет бога, кроме Аллаха!» – скандировали они: только их лозунги и было слышно.
«Маренге, мар джайенге, лекин Пакистан банайенге! Мы убьем, мы умрем, но в Пакистане построим наш дом!»
Калькуттское отделение Всеиндийской мусульманской лиги обратилось к рабочим-мусульманам города с призывом начать всеобщую забастовку. Процессии, намазы, митинги завершались всеобщей мобилизацией, призванной оказать давление на британское правительство: люди требовали разрешить наконец вопрос с Пакистаном, ведь уже год как война закончилась. День 16 августа 1946 года был выбран Днем прямого действия. Мусульман – а их в Бенгалии большинство – всколыхнула обращенная к ним страстная речь; поняв слова «прямое действие» буквально, как призыв к нападению, они несколько дней бесчинствовали, совершая акты чудовищной жестокости во имя защиты воображаемого Мусульманского государства.
В итоге Калькутта, отстоявшая от Лахора на 1700 километров, оказалась разорена. Тысячи мужчин с палками и камнями, с тем же фанатичным огнем в глазах, что Алтаф видел в тот самый день, рыскали
