ими».)
Умер в Селенгинске 4 декабря 1851 года.
Из показаний Торсона на следствии:
«В начале (как помнится) декабря 1825 года Рылеев спросил, можно ли иметь надёжный фрегат, т. е. положиться на капитана и офицеров, я отвечал: „Не знаю, но если меня сделают начальником, не знаю офицеров, но думаю, что может быть“, и спросил его, для чего это? – „Отправить царствующую фамилию за границы“».
Из ответов Михаила Бестужева на вопросы историка В. И. Семевского:
«…Самый близкий, неизменный друг его (брата Николая. – А. И.-Г.) был Константин Петрович Торсон. Он только годом раньше брата вышел из корпуса. Они всё время пребывания их в корпусе жили в одной комнате, спали бок о бок, служили в одном и том же Кронштадте, помещались на одной квартире и одно или два лета служили вместе на бранвахтском фрегате… поступили почти одновременно в тайное общество, вместе погибли, вместе жили в каземате, в Селенгинске, и, наконец, Торсон и умер на руках брата. Торсон был баярд идеальной честности и практической пользы; это был рыцарь без страха и упрёка на его служебном и частном поприще жизни. Обладая неимоверною силою воли в достижении своих благородных целей, он, вместе с сим, владел огромным запасом терпения при неудачах… Голова его была постоянно занята проектами о разных преобразованиях, исключительно касающихся флота».
По некоторым сведениям, Константин Торсон состоял в незаконном сожительстве с некоей Прасковьей Кондратьевой (или Кондратьевной) и имел с ней детей, но эти данные столь же ненадёжны, как и в случае с Николаем Бестужевым.
Из воспоминаний Жимгит Анаевой, записанных В. Поповым в 1926 году:
«Я, в девушках, года три жила прислугой у Торсон. Семья состояла из Константина Петровича, его матери Шарлотты Карловны и сестры Катерины Петровны. У Торсон жила ещё экономка Прасковья Кондратьевна, приехавшая из России. Ведение домашнего хозяйства лежало на Катерине Петровне. Держали коров, лошадей, овец, свиней, разводили птицу (кур, индеек, уток). Был большой огород, садили картофель, капусту, морковь и пр., устраивали парники, где выращивались крупные дыни и арбузы. За огородом ухаживала сама Катерина Петровна. До Бестужевых и Торсон парников здесь не устраивали. Разводили американский табак и куда-то его отправляли. Константин Петрович занимался сельским хозяйством, хлеба сеяли десятины полторы-две. Была конная мельница. Хлеб молотили для себя».
Гренадеры, конногвардейцы,
измайловцы, кавалергарды…
Безмерно переоценивая свои силы, заговорщики вечером 13 декабря были уверены, что наутро, кроме моряков и московцев, на их стороне выступят в полном составе Измайловский, Гренадерский, Финляндский полки, конногвардейцы, конноартиллеристы, а там, глядишь, семёновцы, егеря, кавалергарды… После полудня, однако, к мятежникам на площади присоединилась лишь часть лейб-гвардии Гренадерского полка. В остальных казармах накал страстей так и не дошёл до точки кипения.
Тем не менее угли бунта тлели во многих частях гвардейского корпуса.
Дело № 27
Александр Николаевич Сутгоф
Православного вероисповедания.
Родился 4 декабря 1801 года в Киеве.
Отец – генерал-майор Николай Иванович Сутгоф, из выборгских купцов. Мать – Анастасия Васильевна, урождённая Михайлова. Сестра Анна, замужем за генерал-майором Кириллом Нарышкиным (братом декабриста Михаила Нарышкина).
Учился в Московском университетском пансионе (курса не окончил). В 1817 году определён юнкером в 7-й егерский полк; в 1819 году произведён в прапорщики, переведён в 25-й егерский полк; в 1820 году подпоручик, в 1822-м поручик; в 1823 году переведён тем же чином в лейб-гвардии Гренадерский полк.
В 1825 году принят в Северное общество Каховским.
Участвовал в мятеже 14 декабря: привёл свою роту на площадь к Сенату.
Арестован вечером того же дня.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; впоследствии срок сокращён до 13 лет.
Был заключён в Свартгольмскую крепость, затем отправлен в Читинский острог, оттуда переведён в Петровский завод.
Приметы: рост два аршина восемь с половиною вершков[71], лицом бел, сухощав, глаза голубые, нос прямой, волосы на голове и бровях русые.
С 1839 года на поселении в селе Введенщина Жилкинской волости Иркутской губернии, с 1841 года в селе Куда, с 1842 года в деревне Малая Разводная. В 1848 году определён рядовым в Кавказский отдельный корпус. В 1850 году произведён в унтер-офицеры, в 1854-м в прапорщики. В 1855-м уволен по болезни в отпуск в Москву. Манифестом 1856 года восстановлен в прежних правах, служил в Кубанском пехотном полку в Екатеринославской губернии, затем в фехтовально-гимнастической команде в Москве; в 1859 году подпоручик. В марте–ноябре 1859 года был смотрителем кисловодских зданий углекислых вод, а затем управляющим имением и дворцом великого князя Михаила Николаевича в Боржоми. В 1864 году в чине поручика переведён в Кубанский пехотный полк; в 1867 году произведён в штабс-капитаны, в 1870-м в капитаны.
С 1839 года состоял в браке с Анной Федосеевной, урождённой Янчуковой, дочерью горного штаб-лекаря. Детей у них не было.
Умер 14 августа 1872 года в Боржоми.
Заговорщики, как уже было сказано, рассчитывали на выступление Гренадерского полка, полагаясь на авторитет полковника Булатова, ранее там служившего и весьма любимого солдатами, а также на отважных питомцев Каховского – поручиков Сутгофа, Панова и подпоручика Андрея Кожевникова. Однако Булатов, как мы знаем, утром 14 декабря в полку не появился. От зачинщиков мятежа вестей не поступало. Ближе к полудню командиры начали приводить роты к присяге. Офицеры-заговорщики не знали, что делать. Подпоручик Кожевников попытался было сорвать присягу, но успел только прокричать что-то вроде: «Ребята! Не присягайте! Обман!» – и тут же был арестован (и так спасся от каторжного приговора). Присяга совершилась. Но едва только начали расходиться, как на сцену явилось новое действующее лицо.
Из показаний Александра Сутгофа на следствии:
«После присяги прибыл корнет князь Одоевской ко мне, который сказал: „Что вы делаете, вы изменяете своему слову, все полки уже на площади“. На сие пошёл я в 1-ю роту и объявил ей, что, видно, нас обманули, ибо все полки на Сенатской площади; на что они отвечали, что они готовы идти, и были в шинелях без ранцев, в фуражках, с ружьями, имея по несколько боевых патронов».
Сутгоф повёл роту в порядке, при оружии и, главное, в шинелях, а не в одних мундирчиках, как привели московцев. Путь неблизкий: Гренадерские казармы далеко за Невой, на Карповке, оттуда бодрой ходьбы до Сенатской почти час. Когда пришли, оказалось, что на площади отнюдь не все полки – соврал Одоевский. Другие роты, по словам того же Сутгофа, подошли «в большом беспорядке», «спустя полчаса или более» после выхода первой роты. Полковник Стюрлер, швейцарец, бежал за своими бойцами, на ломаном русском уговаривая их воротиться. Так и достиг площади. На свою погибель.
Из показаний Сутгофа:
«В сию минуту услышал
