и, кажется, это всё. (Роль оного Рынкевича в дальнейших событиях ничтожна, и ждёт его всего лишь перевод тем же чином на Кавказ, где он и сгинет.)
В декабрьские совещания Одоевский вносит дополнительную порцию энтузиастического сумбура.
Из показаний на следствии барона Владимира Штейнгеля:
«…Все говорили и мало слушали. Князь Одоевский с пылкостью юноши твердил только: „Умрём! Ах, как славно мы умрём!“»
Эти восклицания (если не сочинил их Штейнгель) звучали на сходке у Рылеева 12 декабря. 13 декабря Одоевский назначен в караул в логово врага, в Зимний дворец, где исправно дежурит до утра 14-го, а затем со своей командой отправляется присягать новому императору…
(Не правда ли, странный заговор? Один из его участников идёт с пистолетом на царя, а стреляет в кого попало, другой во главе нескольких сот вооружённых бойцов пробегает мимо того же заговорённого противника, третий дисциплинированно несёт караул в его покоях ночь напролёт, чтобы затем весь день метаться по городу, ища возможности с ним разделаться…)
А 14-го утром корнет, как в омут головой, бухнулся в пучину событий.
Из показаний Александра Одоевского:
«…Пошёл я к Рылееву, который сказал мне дожидаться на площади, доколь придут войска. Я пришёл на площадь, не найдя на оной никого, пошёл домой и у ворот встретил Ренкевича, взял у него сани, поехал чрез Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу, здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видел у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашёл некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул… Приехав назад, на Исаакиевскую площадь, нашёл уже толпу Московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я „ура Константину“. б…с В колонне остался я, доколе оная была расстроена и разогната картечью».
Последний луч света для восставших – прорыв лейб-гренадеров. Но вслед за этим батальон присягнувшего Николаю Павловского полка занял проём Галерной улицы, отрезая путь отступления. Эскадроны конногвардейцев выдвигаются из-за массивного плеча дома Лобанова-Ростовского.
Перед тем как мятежные войска были «разогнаты картечью», имела место странная встреча Александра Одоевского с однополчанами.
Из дневника барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:
«Тут мы увидали остальные четыре эскадрона нашего полка, стоявшие неподалёку от нас, спиною к Адмиралтейскому бульвару и лицом к каре. б…с Они были принуждены сделать несколько атакообразных демонстраций, которые, конечно, были неудачны ввиду гололедицы и столь близкого расстояния. При первой попытке они были встречены ружейным залпом, при последующих в них даже не стреляли, напротив, шутливо посмеивались над ними в каре. б…с Из каре выступил один из наших офицеров, князь Одоевский, и обратился к нам со следующими словами: „Конногвардейцы, неужели вы хотите проливать русскую кровь?“ На это мы крикнули: „Ура, Николай!“ – и, послав по его адресу несколько злобных слов, увидели, как он немедленно отретировался обратно».
Брань, коею однополчане осыпали вдохновенного корнета, была лишь предвестием картечи, хлестнувшей по всем. После третьего залпа, когда строй рассыпался, князь Одоевский, согласно его собственным показаниям, из Галерной улицы пробился «чрез переулок на Неву, перешёл чрез лёд на Васильевский остров». Два дня скрывался, переодевшись в штатское. В итоге 16 декабря «прибыл к дяде своему Д. С. Ланскому, который отвел… к Шульгину».
Заметим, Дмитрий Сергеевич Ланской, действительный тайный советник и сенатор, был женат на родной сестре княгини Прасковьи Одоевской, Варваре. После осуждения Александра Одоевского именно к ней перейдут его имения, унаследованные от матери. Так что у Ланских имелись основания поскорее избавиться от племянника, передав его в руки властей. Что касается обер-полицмейстера Шульгина, то он через месяц будет отставлен от должности: по одной версии – за то, что долго служил под началом цесаревича Константина, по другой – за пьянство. А может быть, за обе вины вместе.
Судьба корнета Одоевского на этом заканчивается. И начинается судьба Одоевского-поэта. Поэта слабого, второразрядного, но тем не менее вошедшего в русскую литературу как малая звёздочка между настоящими светилами – Пушкиным и Лермонтовым.
В январе 1827 года из Москвы в свой дальний (и, как оказалось, смертный) путь на восток отправлялась Александра Муравьёва, жена осуждённого на 15-летнюю каторгу Никиты Муравьёва. В её дорожном секретере среди прочих бумаг лежал листок, исписанный беглым почерком, ныне знакомым всякому школьнику: «Во глубине сибирских руд…» Послание Пушкина было передано ею заключённым Читинского острога в феврале. А в марте туда же прибыл осуждённый по IV разряду Александр Одоевский. Неизвестно, когда был написан стихотворный ответ Пушкину и был ли написан рукой Одоевского или записан кем-то с его слов: Александр не любил предавать бумаге плоды своих вдохновений.
Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки
И – лишь оковы обрели.
Звуки пушкинской лиры дошли до самого сердца читинского каторжника и отразились двухвековым эхом.
Вот ведь удивительно: одна-единственная строчка «Из искры возгорится пламя» сделала Александра Одоевского поэтом на все времена.
Дело № 30
Андрей Николаевич Андреев
Православного вероисповедания.
Родился в 1803 или 1804 году.
Отец – Николай Андреев, коллежский советник. Мать – Марья Васильевна. Родители владели селом Кривино Новгородского уезда (более двухсот душ крепостных и заброшенная суконная фабрика; имение в весьма расстроенном положении). Братья: Василий, Александр (поручик лейб-гвардии Московского полка), Дмитрий (поручик лейб-гвардии Измайловского полка), Иван.
Обучался в Петербургской губернской гимназии (впоследствии 2-я петербургская). В 1820 году поступил в лейб-гвардии Измайловский полк подпрапорщиком; в 1823 году произведён в прапорщики, в 1824-м в подпоручики.
Принят в Северное общество Рылеевым или того же полка подпоручиком Кожевниковым за неделю до мятежа.
14 декабря на Сенатской площади не был; вместе с полком принёс присягу государю императору Николаю Павловичу.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к лишению чинов и дворянства и ссылке на поселение вечно; срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[77], волосы на голове темно-русые, бороду и усы бреет, глаза большие, чёрные, лицо продолговатое, смуглое, брови чёрные, нос прямой, средней величины.
Поселён в Олёкминске Якутской области, занимался хлебопашеством; в 1831-м подавал прошение о разрешении поступить в услужение к частным лицам для снискания себе пропитания; на что последовал отказ, но дано высочайшее разрешение поселиться в Верхнеудинске. Выехав из Олёкминска, добрался до села Верхоленское Иркутского округа, где заночевал у декабриста-ссыльнопоселенца Николая Репина. Той же ночью (с 27 на 28 сентября 1831 года) в доме случился пожар,
