class="p1">— Я больше люблю вешать, — сказала одна.
— А я — подавать, — отвечала другая. — Подавать интереснее.
И я подумала: в самом деле, что интереснее? Пожалуй, все-таки подавать. Я тоже больше любила бы подавать. Радость какая-то тронула меня: и чего я боюсь? Много интересного есть на свете, кроме науки.
Я подошла к барьеру и отдала пальто той, что больше любила вешать.
— Чтой-то вы похудали с лица, почернели, — сказала она. — Горе, может, у вас какое?
— Так, неприятности, — ответила я.
— А вы не поддавайтесь, — сказала другая, бойкая. — Я вот всегда так. Ко мне горе, а я его по мордасам.
— А у вас какое горе?
— Сына посадили. Шофером работал, человека сбил. Шел человек, пьяный как зюзя, прямо под колеса и готов. А сыну подводят, что виноват. Алкоголь в нем нашли. Пива с утра выпил, вот и горе.
И в самом деле горе. А я-то…
— Ну-ну, — сказала я ей, как мне Лысый, — не печальтесь, может, и обойдется.
— Дай-то бог. Устала я куражиться, сил нет.
В эту ночь мне опять снились стервятники. Они, как полагается, толпились у трупа. Один из них, самый главный, на розовых ногах, что-то очень уж долго не уходил и внимательным, грустным глазом смотрел на меня, как бы по-своему сожалея. Я по-прежнему была трупом, но и стервятник был жалок, и его глубоко рассеченное, волочащееся по земле крыло казалось траченным молью. Мы расставались неохотно, но что делать, меня звали к телефону, и я проснулась.
И в самом деле, звонил телефон, видимо, уже давно.
Я подошла, но поздно — короткие гудки. Кто бы это мог звонить в такую рань?
Я взглянула на будильник. Скотина, проспал! Без четверти девять. Вот тебе и новая конструкция. Спеша, я оделась и сбежала по лестнице — лифт не работал, черт побери их обоих с будильником. Шел дождь. Улица была полна зонтиков. По лужам, возникая и лопаясь, прыгали пузыри. Один огромный, прямо-таки королевский пузырь держался долго-долго, но лопнул и он. В автобусе пахло цветами. Чей-то большой мокрый букет упирался мне прямо в щеку. Люди были веселы и дружелюбно толкались.
Старинный подъезд Института встретил меня мокрыми фонарями. Вокруг каждого колпака стоял ореол ьч и к из скачущих капель дождя.
По коридору навстречу мне шел Обтекаемый, и — о чудо! — на лице его была улыбка. Поравнявшись со мной, он остановился.
— Поздравляю вас! Вы, конечно, уже читали?
— Нет еще, — ответила я.
— Все-таки правда всегда возьмет верх, — сказал он, влажно сияя, точно омытый дождем.
— Несмотря на все ваши усилия.
Он погрустнел.
— Вы ошибаетесь, М.М., уверяю вас, вы ошибаетесь! Я лично всегда вас защищал. Спросите кого угодно.
Тут я взорвалась:
— Мне не надо никого спрашивать. Я и сама все про вас понимаю. Вы мне ясны как на ладони. Видите?
Я протянула вперед ладонь. Он вежливо на нее посмотрел, ничего не понимая.
— Ха! — сказала я горлом. — Жалкий трус! Вы думаете, что можно всю жизнь просидеть между двух стульев? Ан нет! Помяните мое слово, вас еще стукнет. И когда это случится, у вас не будет даже того утешения, что вы вели себя честно.
Он побледнел.
— Вы не понимаете, М.М., — начал он бормотать, — вы еще очень многого не знаете… Все не так просто! К сожалению, я не могу вам всего сказать… Да, кстати, вы слышали о…
Он назвал фамилию Кромешного.
— Что с ним? — грубо спросила я.
— Только что звонила его жена. Инсульт…
Я ответила не сразу. Мне было сложно.
— Эх, не того, — сказала я и отошла.
Обтекаемый в полной растерянности стоял, качая головой, и таким, качающим головой, исчез из виду.
Навстречу мне шли люди и улыбались.
Человек — улыбка.
Человек — улыбка.
Все не так просто.
ЛЕТОМ В ГОРОДЕ
Когда цветут липы, город весь погружается в запах. Пахнет в трамваях, в магазинах, на лестницах.
В большом библиотечном зале тоже пахло липами. Окна были раскрыты, и когда налетал ветерок, каждый чувствовал присутствие лип.
Шла читательская конференция. Все было как полагается. Стол, накрытый зеленым сукном. Графины, цветы в горшках, микрофон. Народу собралось много, человек сто, не меньше. В президиуме сидел писатель Александр Чилимов. У писателя было хмурое, немолодое лицо, чуть отечное книзу, с глубокой, врубленной морщиной между бровей. Он положил на зеленое сукно большие жесткие руки и смотрел прямо перед собой, на портрет Тургенева.
У другого конца стола на самом краешке стула примостилась заведующая библиотекой Валентина Степановна. Она волновалась. В горле у нее першило, в глазах жгло. Когда кто-нибудь из выступающих путался или запинался, она начинала мучительно шевелить губами.
Только что отошел от микрофона Миша Вахнин, слесарь с инструментального завода. Эх! Так вчера хорошо рассказывал, а теперь сбился. Генриха Бёлля назвал Генрихом Боклем. Никак не мог выговорить «экзистенциализм». В зале смеялись. Обидно! Знали бы они его… Ведь у человека свои мысли, свежий взгляд — это не часто бывает.
…А писателю скучно. Сколько он, верно, слышал таких выступлений…
К микрофону вышла любимица Валентины Степановны — лаборантка Верочка из соседнего НИИ. Развитая, умница — просто чудо! Ну, за эту можно не бояться. А писатель все смотрит на Тургенева — чудак, смотрел бы на Верочку. Одни глаза чего стоят. А сама мягкая, тонкая, гнущаяся, как церковная свечка.
Верочка говорила, волнуясь, что называется, «переживала». Она все сгибала-разгибала в руке конспект, а потом бросила его на стол, ухватилась одной рукой за стержень микрофона и говорила-говорила, щекой к микрофону, и эта щека у нее покраснела, словно микрофон был горячий…
«Милая моя, ну можно ли так волноваться? — думала Валентина Степановна. — А какая хорошенькая! Что-то в ней старинное, эпохи Возрождения, что ли. Где это я видела такую картину: девушка с лилией в руке? Точь-в-точь Верочка с микрофоном».
Чтобы не смущать Верочку, Валентина Степановна даже отвернулась, стала глядеть в окно. За окном жил своей жизнью, бульвар. Мальчик в матроске бежал за красным мячиком. Катились коляски, кормились голуби. Надо всем этим нависла большая синяя туча. Парит. Наверно, будет дождь.
Верочка кончила. Раздались аплодисменты. Она оторвала руку от микрофона и пошла на свое место, гибко лавируя между стульями. Проходя мимо Валентины Степановны, она наклонилась, выдохнула шепотом:
— Ну, очень плохо?
— Нет, Верочка, очень хорошо.
— Ох, вы всегда меня утешаете, — и ускользнула. Писатель сидел так же неподвижно, с морщиной между бровями. Хоть бы улыбнулся, что ли.
— Слово имеет Марья Михайловна Ложникова, пенсионерка, старейший член библиотечного совета.
Вышла очень маленькая кудрявая
