Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 67
Юрий Андреевич собрал боярских детей, хмуро оглядел бедовое воинство и громко молвил:
— Вы — мои холопы, а я — ваш господин! Отныне власть моя над вами будет несокрушимой. Ежели увижу какое непослушание, недозволенное бражничанье или кто на баб вместо службы начнет зариться… запорю до смерти!
Струги уже сгинули, а обгоревшие доски уносились стремительным течением. Оставалось полыхать только последнее судно, и князь Пенинский смотрел именно в эту сторону. Ему хотелось, чтобы мачта непременно обрушилась в воду с громким всплеском, а борта развалились, подобно плохо закрепленному мосту, и, подхваченные течением, уплыли бы в море-океян. Однако судно проявляло норов — оно горело, но держалось на плаву. Некоторое время струг скользил вдоль берега, а потом, попав на стремнину, унесся вдаль.
— А теперь вперед, дружина. Старицкий князь нас дожидается.
— Куда же мы пойдем, Юрий Андреевич? — вышел вперед тысяцкий.
— Вчера гонец от Андрея Ивановича прибыл. На реке Березне встреча будет.
До Едровской ямы воинство Оболенского добиралось без единой остановки. Отроки молча проходили мимо деревень, отводя глаза от девок. Всякий ведал, что Пенинский на словеса правдив и на расправу скор, и сегодняшним утром он еще раз доказал это, приказав расколоть две бочки с черным пивом.
Места у Едровской ямы были глухие. Старожилы поговаривали, что в глубоком омуте водилась Рыба-Кит, которая зараз могла пожрать корову. А потому скот здесь не выгуливали и пойменные луга стояли густыми и неприбранными, как волосья на темечке у скомороха. Не однажды Рыбу-Кит вытравливали миряне матерным словом и злым наговором, но животина, словно надсмехаясь над стараниями крестьян, так плескалась в омуте, что брызги доставали до крайних изб. Возможно, Рыба-Кит прижилась бы здесь навсегда и обзавелась бы многим потомством, если бы не юродивый Степан. Пришел он однажды в полнолуние к Едровской яме, помолился на светило, а потом отхлестал воды омута вожжами. С тех пор никто более о Рыбе-Кит не слыхивал.
Именно у Едровской ямы и остановилось воинство старицкого князя. Порой воинники выходили к омуту, подолгу стояли на берегу, надеясь узреть чудище, а потом, сладко позевывая, возвращались к своим шатрам.
Андрей Иванович встретил своего верного воеводу сдержанно. Слегка прижал его к груди, а потом произнес:
— Теперь нас ничто не сломит. Стремянные, водки несите для моих гостей.
Слова старицкого князя были встречены с великим радушием. Утробы, почти усохшие от долгого воздержания, наконец наполнились водкой и пивом. Не отставали от простых ратников и воеводы, попивая в шатре старицкого князя белое вино. Трезвым оставался только караул, и отроки с завистью поглядывали в хмельные лица сотоварищей.
Ранним утром в становище прибыл гонец. Он нерешительно потоптался перед шатром Андрея Ивановича, а потом, преодолев робость, распахнул полог.
— Беда, князь! — вымолвил он в распухшее от хмеля лицо старицкого князя. — Иван Овчина всего лишь в одном дне перехода от нас. Ежели не поспешим, так завтра здесь будет.
Андрей Иванович разлепил тяжелые веки и, узрев перед собой безродного холопа, потянулся за тростью.
Гонец ссутулил плечи и зажмурился, не смея отвернуться от княжеской ласки.
— Шею выставь! — потребовал Андрей Иванович. И когда служивый вытянулся подобно гусаку, князь с размаху опустил трость на хребет посыльного. — Будешь знать, как господина своего тревожить.
— Так я же с делом, князь, — отирал ладонью ушибленное место холоп.
— А без дела ко мне никто не шастает, — нраво — учительно заметил Андрей. — Будить же меня спозаранку ни к чему. Так, стало быть, глаголешь, что Ивашка Овчина завтра здесь будет?
— Истинно так, Андрей Иванович.
— Ну-ка, отыщи мой сапог, вчера спьяну в рынду им запустил. А теперь обуй меня. За пятку держи, балда! Вот так. Шубу нагольную подай.
— На ней тысяцкий спит, Андрей Иванович.
— Стряхни его, не по чину холопьему сыну на княжеской овчине разлеживаться. — Гонец выдернул из-под тысяцкого шубу и протянул ее князю. — Все воинство пьяно. Разве с таким повоюешь, а ежели Ивашка Овчина сегодняшним утром нагрянул бы? — Андрей Иванович запахнул полы и уверенно молвил: — Порубил бы всех!
— Порубил бы, — соглашался гонец невесело.
Ушибленное место чесалось, но отрок терпел, опасаясь навлечь на себя беспричинный гнев старицкого князя.
— А сам-то ты не пьян? С чего это хахалю великой княгини такую прыть проявлять? Не перелетел же он со своим воинством через Волгу, а струги, как сказывал князь Юрий, погорели.
— Не перелетел, батюшка, — подтвердил гонец. — А только Иван Овчина повелел лодки у рыбаков отобрать, вот на них и переправились.
— Шея-то болит? — справился участливо князь.
— Болит… самую малость, — признался холоп.
— Крепка у тебя шея, чуть трость не переломал. На вот тебе подарочек от меня, — Андрей снял с мизинца перстенек. — Носи его с честью, пусть все видят, как старицкий князь своих холопов жаловать может. А теперь буди Оболенского-Пенинского.
Дружина вставала невесело. Воинники, люто проклиная вчерашнее угощение, грозились помереть все разом у Едровской ямы, ежели Андрей Иванович не пожалует их брагой. Старицкий князь распорядился похмелить отроков, и, когда в глазах молодцев заискрилось прежнее веселье, Андрей повелел трубить в дорогу.
Овчина-Оболенский сумел догнать Андрея Ивановича только на пятый день. Дозорный отряд разорил хвостатый обоз старицкой дружины, порубал дюжину дворян, а возки с продовольствием опрокинул в реку.
— Вот мы и повстречались, Андрей Иванович, — произнес Овчина, видя перед собой вражеские полки. И, обернувшись к воеводам, наказал: — Вели стрельцам пищали заряжать. Чаю, сеча будет великая.
Дружины стояли друг против друга до самого полудня. Их разделяло небольшое поле, поросшее багровым клевером. Солнце поднималось все выше, зной стал нетерпимым, и многие воинники поснимали тяжелую броню и в одних длинных сорочках дожидались приказов воевод. Но на поле было тихо, только неутомимые пчелы продолжали летать от цветка к цветку, собирая с лугов сладкую дань.
Дружина Оболенского ненамного превосходила рать старицкого князя, и Иван Федорович не сомневался, что на этом клеверном поле найдет свою погибель не только мятежный Андрей, но и многая часть московского воинства. На Руси о старицких дружинниках ходил толк не только как об известных квасниках, но и редкого удальства поединщиках.
— Что делать-то будем? — разгадал печаль князя Шигона-Поджогин.
— Не ведаю, — признался Овчина-Оболенский, понимая, что старицкий князь лучше сгинет безымянным, чем покажет ворогу спину. — Впрочем, есть у меня одна думка. Отправь посыльного в стан Андрея. Скажи, что князь Оболенский слова от государыни-матушки передать ему должен.
— Сделаю, господин.
— Да чтобы полотнище белое не позабыли, а то до середины поля не дойдут.
Андрей Иванович согласился на встречу с Овчиной, но только в собственном лагере. А когда посыльные стали стыдить старицкого князя в недоверии, повелел сорвать с них порты и нагишом усадить на лошадей.
Выслушав пожелания Андрея, Иван Овчина снял с себя броню и молвил:
— Ежели старицкий князь пожелает меня убить, так железо не поможет, а ехать надобно. А ты, Ивашка, — показал он перстом на Шигону, — со мной поедешь.
Андрей Иванович дожидался Овчину в просторном шатре, и когда великокняжеский воевода переступил порог, он только слегка кивнул:
— Будь здоровым, Иван Федорович.
— И ты здравствуй, Андрей Иванович. Неласково ты меня привечаешь, князь. — Воевода терпеливо дождался, когда рынды положат на сундук парчу, и только после этого сел.
— Как же мне быть ласковым с тобой, боярин, ежели ты с дружиной на меня вышел?
— Полно тебе, князь, не для ссоры я прибыл. Вчерась от государыни гонец пришел, так он передал, что Елена Васильевна не держит более на тебя зла и призывает в Москву для пожалования.
— Знаю я ее пожалование. — Андрей брезгливо сморщил губы, будто босой ногой на помет наступил. — Дядьку своего родного тоже все пожаловать хотела, да только сгинул он в Боровицкой башне.
— Не о том ты говоришь, Андрей Иванович. — Оболенский чувствовал, как парча собралась в кривую неудобную складку и сейчас терзала зад. Конюший ругнул в сердцах рынд за нерадивость, приподнялся малость и поправил покрывало. — Ежели желаешь, так клятву тебе дам, что не тронет тебя государыня московская.
— А много ли клятва твоя стоит, ежели ты перед государыней, словно опавший лист, стелешься?
Сглотнул обиду Иван Федорович, но отвечал достойно:
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 67
