Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Мне было и обидно, и смешно, и я сказал ему:

– Брось эту затею. Разве ты не видел, что все мои усилия во время строевой подготовки были напрасны?

Жители Порт-Ройала так поспешно покинули город, что оставили там большой запас пороха и множество ружей. Цезарь воспользовался этим добром, чтобы снабдить свою армию. Он приказал всем бойцам, которые до сих пор предпочитали стрелять из луков, бросить свое оружие на землю, даже если они не хотели с ним расставаться, и взять огнестрельное. Я покачал головой.

– Если воин берет в руки ружье, это еще не означает, что он становится хорошим стрелком или хорошим солдатом, – сказал я, – точно так же, как женитьба никого еще не сделала ни хорошим любовником, ни хорошим мужем.

Я уже второй раз осуждал его действия, и Цезарь не желал больше ничего слушать. Он повернул своего коня и воскликнул:

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы превратить моих воинов в солдат на европейский манер, но ты все время упрекаешь их за ошибки, вместо того чтобы похвалить меня! А я стараюсь изо всех сил, чтобы в твоем распоряжении была хорошая армия, когда начнется осада Чарльзтауна!

– Больше никакими осадами я руководить не буду, – прервал его я. – И даже не собираюсь отправляться с тобой в Чарльзтаун.

Мой отказ его удивил.

– Это еще почему? – бросил он мне с высоты своего серого коня.

– Ты сам прекрасно знаешь почему: я думаю, что ты упустил свой шанс. Ты истратил понапрасну три ценнейших дня и дал Чикену кучу времени, чтобы он смог собрать все свои силы. Никакой осады не будет. Он не позволит тебе дойти до Чарльзтауна, вынудит тебя дать бой в открытом поле и разобьет твое войско.

– Но раз ты решил вернуться к нам, ты обязан следовать нашим законам, – заявил Цезарь. – Поэтому я считаю себя вправе требовать, чтобы ты следовал за мной.

Я посмотрел на индейцев, которые не встали в строй: их было не слишком много, но и не слишком мало. Поскольку это была нация свободных людей, ямаси имели полное право выбирать, как им поступить: следовать приказам Цезаря или отправиться по домам, если им так будет угодно. Надо признать, что большинство ямаси решили следовать за своим вождем, встать в эту смехотворную колонну и отправиться в поход на Чарльзтаун. Однако были и другие – не дезертиры, а раненые, решившие вернуться домой одни или в сопровождении друзей, которые помогали им идти. Я указал на этих мужчин, покинувших строй, и спросил:

– Скажи мне, Цезарь, большинство ямаси считают, что им следует подчиняться одному человеку, даже если они того не хотят?

– Нет, – признался он, – так думают немногие.

– Так вот, когда таких будет много, я буду тебя слушаться, а пока дай мне вести себя так, как позволяют ваши традиции. Мой сын ранен, и законы ямаси разрешают мне увезти его в Покоталиго даже против его воли.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, о каких раненых идет речь, если мы захватили Порт-Ройал, не сделав ни единого выстрела. Ответ очень прост. Как говорит мне мой опыт, во всех армиях, как среди дикарей, так и в цивилизованном мире, обычно бывает примерно одинаковый процент дураков и покалеченных. Они спотыкаются во время походов, им всегда достается во время стычек и споров из-за награбленного, и в результате войска несут столько же – или даже больше – потерь из-за этих ранений или увечий, сколько от огня неприятеля. Вы сами знаете такие истории: один идиот карабкается на самую тонкую ветку яблони, чтобы сорвать яблоко, а другой дерется из-за канделябра и получает свечой в глаз.

И, по правде говоря, на этом и должны были закончиться мои ямасийские приключения. Я был убежден в том, что Цезарь и его воины отправлялись на верную гибель, поэтому помог Деду сесть на осла и увез его из Порт-Ройала. Мальчишка, естественно, спорил, плакал и размазывал сопли по лицу, потому что хотел сражаться, но я не мог допустить, чтобы его убили. Вдобавок с такой раной в бедре он бы все равно не смог участвовать в битве.

– Прощай, – сказал я Цезарю.

– Тебе рано прощаться, – ответил он, указывая на мою щеку, прикрытую индейским фарфором. – Пройдет совсем немного времени, и ты снова будешь рядом со мной. Мне это говорит твоя маска.

Как уже было сказано, Цезарь думал, что может читать мою судьбу по моей маске, словно она была компасом в руках капитана Кука. Я только нехотя махнул рукой, как человек, которому неохота больше вести беседу с сумасшедшим, и ушел.

Итак, на этом все должно было кончиться. Цезарь двинулся к полю битвы, которую он неминуемо проиграет, а я направился в сторону Покоталиго, потому что уже хорошо знал эту печальную тропу. И здесь моя дорогая и ужасная Вальтрауд могла бы написать слово КОНЕЦ и отнести сей манускрипт в мастерскую, чтобы мне там сделали десять экземпляров книги для моих друзей. Нет, пожалуй, пять: это дорогое удовольствие, и к тому же у меня нет десяти друзей. Но все вышло по-другому.

Я шел пешком из Порт-Ройала и тянул за узду осла, на котором ехал Дед. Мальчишка возмущался, не переставая, и ругал меня последними словами. Он жаждал показать свою доблесть на поле боя, и поэтому ему было так обидно возвращаться домой, хромая и так и не успев пустить в действие свой топорик. Его обиды и ругательства меня совершенно не волновали. Он мог жаловаться сколько угодно: никто из индейцев, которые вместе с нами направлялись в Покоталиго, не встал бы на его сторону. Среди ямаси, как и среди римлян в античности, pater familias имел право распоряжаться жизнью и смертью своих родных. А Дед на людях признал мое право отцовства, и, соответственно, если я решил вернуться, мы возвращались, и ни о каких спорах речи быть не могло.

Но тут я начал вспоминать все, что пережил, с тех пор как высадился на американском берегу. Мауси, Дед, Цезарь, ямаси. И сейчас они шли навстречу своей судьбе, а я не мог ничего сделать, чтобы изменить ход событий.

Осел шагал потихоньку, и мы двигались медленно. Впереди нас и за нами шли другие раненые индейцы, тоже возвращавшиеся в Покоталиго. Они шли пешком или ехали на повозках, управлять которыми никто особенно не умел, потому что ямаси – плохие кучера. Это медленное и размеренное движение, потрескивание вращающихся колес и монотонный стук копыт навели меня на грустные мысли. Я